Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Важна суть, а не словеса. И то, и другое — богоугодные заведения, и церковь сама распоряжается ими. Если пастырю доверено стадо, не указуй ему, в какой руке держать посох.

В извечном споре между первенством духовной и светской власти Феофил старался примирить крайности, которых держались митрополит Геронтий и нынешний государь. Он убеждённо говорил:

   — Душа и тело — суть два начала в человеке. Они идут рядом, постоянно сообразуясь друг с другом: первая сторожит соблазны, второе ограничивает порывы. Как только нарушается согласие, человек ввергается в пучину страстей или бездну безумия. Точно тако же должны идти вместе церковь и государство. Беспредельность пагубна для всякой власти, ибо ведёт к тирании или мракобесию.

   — Разве ты сам не совмещал два сии начала, будучи главой церкви и совета господ в Новгороде? — заметил великий князь с некоторой долей ехидства.

   — В Новгороде до недавнего времени было вече.

Иван Васильевич знал из рассказов, как можно легко управляться с вечем, и пренебрежительно махнул рукой:

   — Говорили старушки про эти б ал ушки.

   — Мы действительно умели заставить вече принять нужное решение, — сказал Феофил. — Тако же и человек может усмирить свою совесть, но, даже усмирённая, она есть и заставляет быть осторожливым.

Спокойная уверенность Феофила особенно раздражала Хованского.

   — Его под стражу надобно взять, а ты разговариваешь, будто с равным, — говорил он великому князю. — Не может того быть, чтобы крамольная зараза к нему не пристала. Он на макушке стоял, с него и спрос.

— Этак ты и меня в колодки возьмёшь, — ответил великий князь, — под моей макушкой ещё более грехов. Докажешь вину владыки, защищать не стану, а и разбойничать не дам.

Хованский и его люди старались, как могли. Особенно лез из кожи бывший лыковский приказный Прон, которого Хованский взял себе в услужение. Из-за своего рвения и наглости он быстро сделался для Хованского таким же незаменимым, как совсем недавно для Лыки. С большим трудом ему удалось-таки подкупить архиепископского ключника и достать через него грамоту, присланную Феофилу из самого Рима. Написанная на неведомом языке, она должна была свидетельствовать о преступном намерении архиепископа предать православную веру и перекинуться в латынянство. Хованский горел от нетерпения, грамота жгла ему руки, он с затаённой радостью поглядывал на ничего не подозревавшего владыку и представлял скорое разоблачение гордеца. Наконец стараниями Прона переводчик с неведомого языка нашёлся. Грамота оказалась списком древнегреческого панегирика, прославляющего царскую власть, и была прислана Феофилу братом великой княгини Софии. Надежды Хованского рухнули: ни тема, ни сам источник не могли свидетельствовать против архиепископа. Князю даже чудилась усмешка на всегда спокойном владычном лице и мнилось: не сам ли Феофил подговорил своего ключника для сотворения посмешки? Неудача не остановила, а лишь более озлобила Хованского, и дальнейших поисков он не прекратил.

По мере того как выявлялись внешние связи заговорщиков, необходимо было думать о поведении их зарубежных покровителей. Более всего беспокоило отношение польского короля: придёт ли он на выручку своим недавним друзьям? Да и магистр Ливонского ордена мог воспользоваться удобным случаем, чтобы начать военные действия. Иван Васильевич часто вспоминал рассказ Матвея о том, как встревожил немецких купцов возможный переход Новгорода под власть Литвы и какое деятельное участие приняли они в задержании новгородского посольства. Литва и Ливония — извечные враги, интересы которых сходятся на этой части русской земли. Нельзя ли как-нибудь сыграть на их раздоре? Ведь известен случай, когда мышь уцелела только потому, что на неё охотились одновременно коршун и лисица. Если у магистра появится здесь столь же определённый интерес, что и у польского короля, то враги столкнутся лбами и увязнут во взаимном споре.

И вдруг, словно подтверждая опасения великого князя, магистр прислал псковичам наглые и доселе невиданные требования. Послы задирались и, похоже по всему, были настроены на ссору. Шуйский растерялся и самолично прискакал в Новгород — как быть? Великий князь твёрдо знал, что обстановка не позволяла начать войну, мир с Ливонией был необходим даже ценой обидных уступок. Более того, по его рассуждениям, магистра следовало заинтересовать выгодой, которую сулит мир с Псковом, и заставить защищать её от посягательств польского короля. Шуйский слушал недоверчиво. Он знал об упрямстве псковичей и гордости, которую те неизменно проявляют в спорах с немцами, а потому выразил сомнение, что вече одобрит значительные уступки ливонцам. Великий князь раздражённо воскликнул:

— Чего это ты меня своими горлодёрцами стращаешь? Слышал я, как бояре своим вечем вертят. Неужто мой наместник глупее? Мёда и меди не жалей, вот и выйдет по-твоему. — Помолчал и добавил: — Ладно, пошлю тебе в помощь своих хитрецов и пушечный наряд подкину на крайний случай. Но это на самый край, мне помочь сейчас не из чего, сам знаешь...

В числе великокняжеских хитрецов в Псков отправился и Матвей.

Московское войско, посланное к литовскому рубежу, растеклось по окрестностям Великих Лук. Только часть его была выдвинута вперёд к Невелю и другим порубежным острогам. Воевода Оболенский, занятый обустройными делами, в сыске против Лыки не преуспел да и не имел к этому никакой склонности. К тому же наместник изрядно справился с хлопотными обязанностями по содержанию войска, обеспечив всех кормом и постоем. Лучане потеряли было всякую надежду на управу со своим обидчиком, но, прослышав о суде, который творил великий князь в Новгороде, послали туда жалобщиков. Имя Лыки упоминалось некоторыми заговорщиками, и, припомнив его другие прегрешения, великий князь направил для суда своего окольничего Ощеру. Окольничий был стар, хитроумен и пользовался его доверием. Начал он свою службу ещё при Василии Тёмном, оказав тому большую услугу в борьбе за возвращение московского престола, потом служил брату Юрию и уже после смерти его перешёл к Ивану Васильевичу.

Прибыв в Великие Луки, Ощера поселился в холодной судной избе, отказавшись от богатых хором наместника, и не пожаловал к тому на обед. Лыко не смог сдержать обиды:

   — Что это ты до срока на меня дворняжкой ощерился?

Ощера долго и безуспешно ожидал пожалования в боярство, и честолюбивый наместник не преминул напомнить о его неродовитости.

   — Не кичись, князь, — осадил его окольничий, — воры не родом ведутся, а кого бес свяжет.

Вызвал он наутро жалобщиков и приказал Лыке держать перед ними ответ. Тот сначала презрительно молчал, но, когда горожане осмелели и начали числить свои обиды, не выдержал и вступил в спор. Родовитость не помогала, князь ругался, как последний простолюдин. Вскоре обе стороны так распалились, что в насквозь промерзшей избе сделалось жарко. Ощера молчал, терпеливо ожидая, когда высокое пламя поглотит мелкие раздряги и оставит лишь самое главное. Рдвя обозначились жаркие угли, дал знак поставить на стол большой двустворчатый ящик и раскрыл его. На внутренней стороне каждой створки были натянуты вощёные шнуры с нанизанными костями. Увидев необычную штуковину, спорщики затихли.

   — Это дощаные счёты, — пояснил Ощера, — измыслены новгородскими умельцами для торгового дела. С их помощью счисляют деньги, товары, подати, а я попытаюсь вины ваши счислить. Наберётся жалобе два добрых свидетеля, ино вина наместника — костяшка на сей доске влево. Защитится он от жалобы двумя добрыми свидетелями, ино ваша вина — тогда влево костяшка на другой доске. Виноватый платит пеню истцу и государю. Расчёт и управа опосля всего дела. Начинайте!

Оробели лучане от невиданного доселе суда. Начали чесать в головах — как там поведут себя эти костяшки? Сидят, молчат, и Лыко тоже не в себе:

   — На кой мне эти жидовские хитрости? Я те и на пальцах всё сочту!

Опять не сробел Ощера от княжеского наскока:

   — Сия хитрость мне нужна, ибо чую, пальцев твоих будет мало.

Снова тишина в судной избе. Наконец один из молодых набрался храбрости, вздохнул глубоко, будто перед прыжком в студёный омут, и выпалил одним духом:

   — Ране платили товарный налог по полуденьге с рубля да по полуденьге с саней, а ныне вдвое супротив прежнего.

   — Признаешь? — спросил Ощера.