Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Уйми пса, государь, не можно для моего сана его слушать.

У великого князя, однако, тот же интерес:

   — А что, владыка, неужто и впрямь суд наш неправый?

   — Истинно, — бесстрашно ответил Феофил, — ибо сказано: не суди во гневе. И ещё сказано: не отнимай того, что принадлежит Господу.

   — Выходит, я изменников карать не волен? — удивился великий князь.

   — Карай, но жизни не лишай. Не тобой она дадена, не тебе и отымать.

Государь не нашёлся, что сказать, и велел ввести очередного боярина. Этот, видно, был научен самим Хованским, ибо стал показывать против владыки такую нелепицу, что всем неловко стало. Великий князь остановил его и кивнул судному дьяку.

   — Какова кара сему вору по вине? — задал тот положенный вопрос.

   — Смерть! — ответили четыре судьи.

   — Жизнь! — ответил владыка вместо обычного молчания.

Хованский даже зубами скрипнул.

Непокорность владыки не могла продолжаться долго. Всё туже затягивалась вокруг него удавочная петля. Одни доброжелатели советовали уехать и предлагали свою помощь. Феофил, однако, не считал возможным покинуть паству в столь трудное для неё время. Другие, сторонники решительных действий, тоже не преуспели: архиепископ, призывающий к доброжелательному согласию между церковной и светской властью, не хотел поднимать братоубийственный меч и надеялся остановить кровавый поток более умеренными средствами. Перед Рождеством он наложил запрет на свершение казней в течение всех Святок. Заплечные мастера, пренебрёгшие запретом, были тотчас же отлучены от церкви, их дома подверглись разграблению прихожанами. В следующую пятницу палачи работать отказались. Хованский был вынужден прибегнуть к помощи служилых татар, состоящих в великокняжеской охране. Не навычные к топорам, те действовали саблями и заставляли казнимых не класть годовы на плаху, а садиться на неё.

   — Господи, не дают сыроядцы и помереть по-людски, — плевались в толпе.

В тот же вечер Феофил устроил громкое моление перед иконой Знамения Богородицы, исстари считавшейся заступницей Великого Новгорода.

— О, святая владычица, мать чадолюбивая, утешение всех печальных и посещение всех страждущих! — взывал он с амвона. — Сохрани наш град от текущей напасти и губительства, нашествия соплеменников и междоусобной брани. Убереги весь причет церковный, монашеский чин и местных горожан от богопротивных дел и злонамеренного кровопролития. Устрани врагов наших молниеносным блистанием зрака своего и в сих скорбных обстояниях неистощимое терпение нам даруй!

Паства прилежно внимала страстной молитве, но наполняла сердца не одним благочестием. Она готовилась к решительным действиям и, будь владыка более определённым в призывах, могла бы обратить свой гнев на сам источник «злонамеренного кровопролития». Феофил опять не счёл возможным использовать разрушительную силу стихии. Он лишь призывал в конце моления выйти назавтра с иконой-защитницей к великому князю, дабы умолить его быть милосердным к городским мужам и остановить казни.

Этому намерению не суждено было свершиться. Хованский, узнав о готовящемся крестном ходе, взял в ту же ночь под стражу Феофила и многих храмовых священников. Великого князя он решил не тревожить, надеясь к утру найти во владычном доме поличное и тем самым оправдать свою поспешность. Напрасно ожидали прихожане, собравшиеся на другой день у храмов, указаний от своих пастырей. Прослышав об их аресте, они попытались самочинно двинуться к великому князю, но встретили на пути вооружённые заслоны и стали потихоньку расходиться.

Преждевременный арест новгородского архиепископа расстроил великокняжеские планы. Тщетно потрясал Хованский найденными в тайниках бумагами: списками с прелестных грамот, которыми обменивался совет господ с чужеземными соседями и управителями подвластных земель при подготовке отторжения Новгорода от Москвы; договором с Андреем Большим о новгородском княжении; планами государственного переустройства Новгорода и придания ему статуса вольного города. Великий князь знал, что заговорщики должны иметь подобные бумаги, и даже был готов примириться с их существованием, если бы удалось убедить Феофила в зловредности его деяний и привести к раскаянию. Только так смог бы он привлечь на свою сторону этого незаурядного человека, способного обеспечить здесь прочный мир и равного, таким образом, по цене многочисленному войску. Иван Васильевич знал подобных людей, преданных своим убеждениям, не отступающих от них ни перед какой силой, победить которых можно только силой убеждения. Сталкиваясь с насилием, они твердеют и с радостью напяливают на себя мученический венец. Способен ли теперь прислушаться поверженный владыка к доводам разума?

Феофил держался с обычным достоинством и не жаловался на перемену своего положения. Он смотрел на великого князя с состраданием, как врач на больного, словно говоря: «Ты сбросил наконец шкуру агнца и явил волчий лик, но это не победа, а твоё поражение. Только сильные могут быть милосердными, только они не страшатся мирного прения со своими врагами». И великому князю стало не по себе от этого сострадания. Он намеревался было начать мирный разговор, но вдруг испугался, что его слова будут восприняты как оправдание, и стал гневно упрекать владыку в измене и коварстве. Тот слушал спокойно, ничего не опровергая, и усомнился лишь в одном:

   — Если свободный человек был обращён в рабство и снова хочет на волю, ино то зовётся изменой?

   — Но ведь ты клялся на кресте в верности. Али нарушить крестоцелование уже не грех?

   — Грех! — Феофил впервые возвысил голос и с силою до белизны в пальцах сжал наперсный крест, пытаясь погасить смятение. Это ему плохо удалось. — Грех! — взволнованно повторил он. — За то и ответ держать стану. Одно лишь беру в оправдание: пошёл я на сей грех не по доброй воле, а по великой нужде, ибо как можно было иначе унять твоё злобство? Припомни-ка свой прежний приход: то не богоданный государь, но лютый зверь приходил. Всё разорил, не щадил ни старых, ни млекососущих, ни жён, ни убогих. Кровь и смерть, пепел и смрад оставил ты за собой, будто мы не единоверцы, а вовсе чужие. Тогда уже, узрев великую лютость, решил я уберечь землю святой Софии от твоего зломудрия. Вот и ныне, надев праведную личину, льёшь ты людскую кровь, уськаешь псов своих на мужей новгородских, истязаешь их свирепо, аки Дракула[44] окаянный...

Феофил впервые говорил так много и запальчиво, а великий князь, видя его волнение, внезапно успокоился и ощутил себя прежним уверенным повелителем, который позволяет себе иногда выслушивать отчаянные слова обречённых.

   — Не так уж милосерден польский круль, — сказал он, — и злодей Дракула не из нашей земли произошёл. Почто же ты перебежать хотел из огня да в полымя?

   — Король обещал вернуть Новгороду всё, что ты отнял, и обидами нас не злобить. Стал бы лютовать — и от него бы отошли..

   — К немцам, что ли? Так они почище нас с королём лютуют.

   — Сделались бы вольным городом...

   — Не долго бы ты повольничал со своими овечками, до первого волка. Тогда вспомнил бы нашу присловицу: либо волком выть, либо съедену быть — и завыл. Хорошо ещё, коли сил осталось на вытье, а то просто пискнул бы в чужих зубах... А меня вот Господь надоумил всех русских людей в единую державу собрать, чтобы был от них не слабый писк, но великий гром, страшный для всякого врага. Высока цель — труден путь, приходится убирать с него тех, кто мешает, зане и кровь случается. Так ведь и Христос шёл к своему величию через страдания.

   — Не суесловь. — Феофил уже успокоился и вступил на обычную стезю. — Христос не стремился к своему величию, не мстил мучителям и не проливал крови чужой. Ни одна цель, сколь она ни есть высока, не может оправдать жестокости.

   — По-твоему, государю не позволяется казнить разбойников, душегубов и богомерзких еретиков? — Великий князь начал снова раздражаться, ибо считал, что упрямство Феофила шло от незнания земных законов правления.

[44] Дракула — герой написанной примерно в это время «Повести о му- тьянском воеводе Дракуле», служившей символом бессмысленной жестокости.