Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Помилуй, князь! — взмолился Прон. — Немощен я, не спал, не ел, кровью исхожу, ей-бо.

   — Не скули! — взвизгнул Лыко. — И делай, как велено. На собаке раны сами заживают. Беги, пёс!

И пёс побежал. В проворности да выносливости отказать ему было нельзя. Поспал пару часов и снова в бег. Рассказывать обывателю, привычному к спокойному укладу, где побывал Прон за это время, слушать не станет. Поклянёшься — не поверят. А на четвёртые сутки уже чуть ли не под самым Можайском догнал-таки он московский караван. Представился гонцом великолукского наместника, грамоту показал. Страшен стал Прон: лицо распухло, губы запеклись, борода клочьями полезла, одни лишь глаза горят-полыхают. Матвей чуть ли не силком уложил гонца в телегу, на стоянке рану промыл, травой обложил, заставил отлежаться. Но утром тот заспешил снова, и удержать его не было никакой возможности. Что с таким поделаешь? Позлословили насчёт русской неуёмности, пожелали счастливого пути да попросили предупредить в Москве об их скором приходе.

И вот настало 17 октября — прозрачное стылое утро, когда воздух пахнет свежестью и звенит натянутой струной, а постылая осенняя грязь схватывается морозцем и покрывается сверкающим инеем. Это день Осия. Неведом сей библейский пророк русскому мужику, зато знаком тот с тележной осью. Так и сложилась примета: в день Осия телега с осью расстаётся. До весны.

К Матвею с Семёном и тем товарищам, что более четырёх месяцев ходили по чужим землям, пришёл радостный день. За завтраком не лезла в горло надоевшая дорожная еда, хотелось поскорее в путь и бежать к родному дому. К полудню на дороге стало тесно, чувствовалось приближение большого города. И вот наконец мелькнул вдали солнечный зайчик. Потянули шеи, завертели головами, показалось? Нет, вот он, ещё, ещё — и наконец загорелся, заполыхал пламенем золотой купол нового Успенского собора. Разом нарушился привычный порядок следований, москвичи бросились вперёд. Их охотно пропускали, понимая радость возвращения домой. У Занеглименской заставы уткнулись в вооружённый отряд — кони сытые, всадники крепкие, в добротной одежде, сабли и бердыши на солнце блестят — красота после чужеземной унылости, да и только!

— Неужто для нас вырядились? — Семён не смог скрыть гордости.

Старший отряда лихо подскочил к Матвею и широко улыбнулся:

— С прибытием! Приказано тебя и твоих ближних проводить к князю Хованскому.

Слава тебе Господи, приехали!

Хованский был всё тот же: землистое лицо, мало знакомое с солнечным светом, клювом изогнутый нос, смолистая борода да взгляд, не ведающий ни сострадания, ни улыбки. Неизменность тоже может обрадовать того, кто соскучился по дому: не мил, но привычен. Матвей поклонился и начал свой отчёт. Хованский слушал вполуха, то и дело с шумом втягивал воздух, подавляя зевоту. Оживился лишь при упоминании о новгородской грамоте. Матвей предпочёл бы до времени не шуметь о ней, ибо грамота, грозившая нарушить покой великокняжеской семьи, нуждалась в особой проверке.

   — Сам проверять станешь или мне доверишь?

Хованский шуток не любил и сам не шутил. Раз так спросил, значит, шибко осерчал. Делать нечего, вытащил Матвей спрятанную на груди новгородскую грамоту, протянул Хованскому. Тот схватил и поднёс к самым глазам, ибо в старости стал видеть совсем плохо. Прочитав, довольно хмыкнул и приказал рассказать, как она оказалась у Матвея.

   — А этот, кто новгородца нашёл, верный человек? — спросил он, выслушав рассказ.

   — Вернее некуда! — с жаром воскликнул Матвей. — Ручаюсь, как за себя.

   — За тебя-то кто поручится? — вздохнул Хованский и приказал привести Семёна.

Тот вошёл, поклонился и встал у двери. Хованский подозвал его поближе и велел рассказать о встрече в лесу. Рассказ не составил и двух десятков слов.

   — Где твой нож? — строго спросил Хованский.

   — Я его в злодея метнул, кто сумку хотел стащить, а искать не стал: темно было.

   — Этот?

   — Он, — обрадовался Семён, — нашёлся...

   — Он и не терялся, — оборвал его Хованский, — в груди у убиенного посланника торчал.

   — Господь с тобой, князь, — растерялся Семён, —то был другой нож, с загнутой рукояткой, да и вытащил его Сцибор из бедняги, вот те крест.

   — И поклясться на кресте сможешь?

   — Смогу. — Семён засуетился и вытащил золотой тельник.

   — Покажь, — подскочил Хованский, — э, да не простой у тебя крест, не наш — латинский.

   — С поляком побратались, — засмущался Семён. — Мой-то попросце был, это верно.

Хованский отошёл подалее и грозно заговорил, выделяя каждое слово:

   — Более не говори, за тебя поличное кричит. Изменил ты нашей православной вере, — указал он на крест, — и делу государеву. Убил сим ножом гонца, который шёл к нам с важными вестями, а грамоту подменил.

   — Зачем? — не выдержал Матвей.

   — А затем, чтобы извет на Андрея навести и великих князей меж собой поссорить.