Свержение ига: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — А Нурдавлет получил их от нас.

   — От вас он ничего не получил.

   — Это только так кажется. Стоимость добра, набранного его людьми во время кормных дней, значительно превышает плату за службу. Часть этих денег он передал тебе, а ты — своим солдатам. Таким образом, везде царит полное согласие. Прощай, пан рыцарь.

И не успел обрести Сцибор потерянный от возмущения голос, как за подскарбием закрылась дверь. Старый рыцарь бросился следом и в бессильной ярости заколотил по ней.

Наместник с опаской прислушивался к тяжёлым ударам.

   — Правильно ли ты сделал, что не удовлетворил иска татарских царевичей? — спросил он слабым голосом у подскарбия.

   — Не сомневайся, светлейший, — уверенно отвечал тот. — Заплати им требуемое, они бы не теряли надежды породниться, а то бы ещё и выкрали твою красавицу. Да, да, у басурман это считается обычным явлением. Теперь же они отъедут и перестанут докучать тебе. И то сказать, потеря невелика, найдём взамен им людишек. А то, что просьбу Лукомского не исполнил, так ничего. Своё дитя, поди, дороже...

Спустя некоторое время татарские царевичи и московские купцы выехали из Киева. Все были довольны. Наместник тем, что избавился от неожиданного жениха; подскарбий тем, что никому ничего не заплатил; татары тем, что обрели более щедрого покровителя, а москвичи тем, что исполнили волю великого князя.

И у кого более всего заслуг в случившемся, никто по-настоящему не ведал.

Глава 6

ИЗВЕТ

После присоединения Новгорода все его прежние земли отошли под власть московских наместников, следивших за насаждением новых порядков, творивших суды и скорые расправы над строптивцами. Князь Оболенский-Лыко получил назначение в Великие Луки — неприметный, заурядный городок у самой границы с Великим княжеством Литовским. В иное время возмутился бы Лыко обидному назначению, но в преддверии грядущих событий не хотел навлекать на себя государев гнев, потому сдержался и не стал перечить.

Городок стоял на перекрёстке важных торговых дорог, главной из которых был знаменитый путь «из варяг в греки». В древности, когда Ловать была многоводной, сюда волокли суда сурожане и иные купцы из обширных подольских земель, с тем чтобы быстро добраться до озера Ильмень и самого Великого Новгорода. Со временем река потеряла силу и могла управляться только с малыми судами, зато к речному пути добавились сухопутные. Новгород и Псков, Тверь и Москва, Ливония и Литва проложили сюда свои дороги. Жители славились доверчивостью и гостеприимством, всяк купец находил здесь себе приют.

Городок сразу же почувствовал жёсткую руку нового наместника, потребовавшего, чтобы отныне у него объявлялся всякий прибывший торговый караван, желающий получить место постоя и кормления. То, что раньше делалось как бы само собой, теперь стало устраиваться с беспокойными хлопотами. В судной избе, единственном общественном заведении города, затолпился народ. У купцов истребовались деньги на строительство нового помещения, названного приказом. Прежние невзрачные писцы, жившие от купеческих щедрот, вдруг обрели силу и перестали кланяться низко. Один из дворовладельцев попытался ослушаться и по-прежнему принимал у себя купцов, не испрашивая разрешения. «Недосуг мне бегать по-пустому, не лыком шит», — посмеялся он. Наместнику донесли. «Не лыком шит, но Лыком бит», — тоже пошутил он и приказал всенародно выпороть ослушника. Других последователей у того не нашлось.

Не жаловал отцов города суровый наместник. Из местных приветил лишь одного пролазника, купчишку никудышного, но человека хитрого и пронырливого, называемого Проном — то ли по имени, то ли по сути. Не было у Прона никакой основательности, вертелся всегда, как на шиле, зато и не преуспел в купечестве. Пробовал торговать разным товаром, но обычно выходило так, что пользующееся спросом имелось не у него, а у других. Стал он тогда сводить продавцов с покупщиками, и дело это оказалось более прибыльным. К тому же люди не только торговали. Одному знахарь нужен, другому венецианское стекло, третий жениха для дочери присматривает, четвёртый пеньку хочет поскорее сбыть, пятый строительство затеял и артель ищет — бесконечны людские хлопоты, и спрос на расторопного парня был не мал. Такие люди приходят и уходят случаем, и отношение к ним такое же: то нет тебе дороже и нужнее человека, то хоть вовсе он пропади. Прон брался за любое дело, но выполнял лишь десятую часть обещанного, на большее не хватало ни сил, ни разумения. У солидных, знающих цену слову и делу купцов такое не в чести. «Ачто с него взять?» — пренебрежительно махали рукой. Тот, однако, не обижался — я-де человек маленький.

Случай свёл Прона с наместником — заболел у того внук. Местные лекари уже опустили руки и вручили священнику жизнь больного ребёнка, когда Лыке кто-то рассказал о здешнем пройдохе. Прону долго говорить не надо — вскочил на коня и через день примчал из-под самого Полоцка чужеземного лекаря. То ли и впрямь оказался лекарь искусным, то ли сжалилась судьба над младенцем и позволила преодолеть хворь, но тот выздоровел. Лыко осыпал лекаря золотом, а Прона приблизил к себе и с той поры не отпускал ни на шаг. Поначалу Прон вне себя от радости кричал чуть ли не на каждом перекрёстке о знаках княжеского внимания. Дивились те, кто часами простаивал у судной избы, просили замолвить за них словечко, и Прон по обыкновению всем обещал. Давали подношения — не отказывался. Со временем стало заметно, что у тех, кто дал, ладилось лучше. Давать стали чаще, вскоре Прон сделался важной особой, а как выстроилась приказная изба, стал се головою. Теперь о маленьком человеке он говорил только в присутствии самого наместника.

Отыскать подход к Лыке не составило труда. Был наместник скареден и властолюбив, охоч до лести, вкусной еды и иных плотских удовольствий, скор на гнев и расправу, — словом, не особенно выделялся из ряда себе подобных, если бы не чрезмерное честолюбие, застилавшее взгляд и омрачающее ум. Оно заставляло его дерзить самому великому князю, соревноваться с ним пышностью дома и обилием стола, участвовать в сомнительных заговорах, не сулящих особенных выгод. Прон выучил княжескую родословную и часто, к немалому удовольствию Лыки, упоминал имена его великих предков, доходящих чуть ли не до самого Рюрика. С неистощимой изобретательностью вводил он в обиход правила и обряды, никак не вязавшиеся со скромной должностью великолукского наместника: целование руки, допуск в опочивальню, подношение подарков в дни поминовения великих князей, якобы родственников Лыки, обмен письмами и подарками с иноземными соседями. Проявивших определённую покладистость купцов кормили обильным обедом и давали охрану для безбоязненного проезда по окрестным землям. Гордецам же приходилось расплачиваться: их караваны подвергались нападению неведомых разбойников, которые избирали почему-то только не слишком учтивых.

Всего лишь год пронаместничал Лыко, но перемен, что произошли в жизни маленького городка, хватило бы на полвека прежней спокойной жизни. Между тем растущее недовольство, даже если бы и достигло ушей Москвы, не могло найти внимательного слушателя: ломались старые устои и насаждалась новая власть, в таком поединке как не быть недовольству? Те, кто поумнее, понимали это и терпеливо дожидались своего часа, ну а дуракам сам Бог велел терпеть.

Осень 1479 года выдалась дождливой. Здешняя земля, не успевшая толком высохнуть за лето, давно уже не принимала осеннюю воду, а западные ветры всё гнали и гнали мокрые хмурые тучи. Скрылись за лужами дороги, редки стали торговые караваны, и нашла на Великие Луки великая тоска. Томился наместник, не получая пищи для своей неуёмной гордыни. Маялся Прон, не имея возможности вручить ему очередной «привет» от Папы Римского или шведского регента. Спали днями и ночами напролёт возчики на постоялых дворах, вплетая густые храпы и затейливые высвисты в мерный шум дождя.

Лыко сидел в верхних покоях, прозванных казёнкой, где творились дела и принимались проезжающие. Здесь стояли стол с резными украшениями, такие же два стула для знатных гостей и скамья для тех, кто попроще; богатая изразцовая печь, сделанная по заказу ганзейскими мастерами; кованые сундуки и самоходящее часомерье, которое громко отбивало положенное время. Им особенно гордились, ибо считалось, что такого нет даже у великого князя в Москве. Толстые книги, которые обычно лежали раскрытыми на столе, дабы показать учёность хозяина, сейчас беспорядочно грудились на скамье. Стол был уставлен чарами и большой, время от времени пополняемой ендовой. Пахло хмельным мёдом, вокруг кружился рой мух и ос. Они ползали по посуде, липкому столу, сладкой княжеской бороде, подбирались прямо к губам, а тот лишь иногда, чтобы прогнать их, булькал, как поспевающая на огне пшённая каша. Лыко потянулся к ендове и, увидев, что она опустошилась, издал странный рык. Вскоре заглянула жена, а за ней ключница с бочонком — домашние научились понимать его без слов.

   — Сладок мёд... — булькнул Лыко и начал прижимать палец к липкому столу.

   — Пей, пей, батюшка, — пропела в ответ жена, — я ещё сладенького подолью. Авось слипнется у тебя несытство окаянное, куда мёд заливаешь...

   — И выливаю, — хихикнул Лыко.

Жена выразительно плюнула и удалилась.

   — Муж соловеет, а жена смелеет, — погрозился Лыко нетвёрдым пальцем и приложился к чаре. — Прошка!

Прон был тут как тут.

   — Что на дворе?

   — Дождь, ваша светлость. — Прон недавно ввёл в обиход это чужеземное обращение, но Лыко, ярый ревнитель русской старины, не возражал. Для недовольства у него были более серьёзные причины.

   — Почему до сей поры дождь? — грозно спросил он.

   — Виноват, — тотчас ответил Прон и посмотрел на хозяина наглыми глазами.

Лыко сделал глоток и лениво проронил: