Женя проворно скользнул по лестнице вниз, на цыпочках прошмыгнул мимо столовой, где спала на раскладушке Испанка — Лена, выбежал во двор и, перепрыгнув через Добряка, подлетел к почтальону.
— От папы, да?
— Телеграмма правительственная. Распишись, малый. Деда булгачить не будем, пусть спит, воскресенье, чай. — Старик послюнявил карандаш.
— А я думал, от папы…
— Не задержу, сынок, коли будет от папы, не задержу. Где он, отец-то?
— В особой командировке.
— Тогда жди особое письмо, с особой маркой, — сказал почтальон уже с улицы.
Женя подошел к дверям маленькой комнатушки, в которой жил Матвей Степанович и которую дети называли дипломатической, вкладывая в это слово непонятный им самим умный и хитрый смысл. Дипломата в комнате не было, пахло табаком. Женя вышел в садик.
Ручной снегирь сел на голову Жене, покопался клювом в кудрях и снова улетел. Нечаянно задетые деревья роняли на шею и голову холодные капли. За кустами кто-то покашливал. Раздвинув сиреневые ветви, Женя увидел голую спину Матвея: вскапывал землю под яблоней; широкие лопатки шевелились под белой кожей. Дойдя до бровки, он воткнул лопату в землю, сорвал висевшую на ветке полосатую пижаму, накинул на плечи и закурил.
Женя не решался подойти к нему. Жизнь этого человека была необыкновенная, полная затаенного смысла. Необычным казалось даже то, как Матвей прихрамывал, как он сейчас сел на пень, облокотившись о колено, а из короткой трубка с белым костяным мундштуком потянулся дымок и, будто зацепившись за мокрую ветку яблони, таял над головой. Матвей размял на ладони комок чернозема, внимательно рассматривая его.
— Доброе утро, Матвей Степанович.
Матвей поднял голову, на раскрасневшемся лице удержалось выражение бесхитростного довольства, простодушного любопытства.
— Иди-ка сюда, Женя! Нынче я раньше тебя встал. Смотри, сколько вскопал, а? — Матвей указывал трубкой на взрытую землю. — Бабушка будет довольна.
Женя подал ему телеграмму, впился взглядом в лицо, ожидая необыкновенных действий или слов.
— Ну, Женя, собирай мне чемодан. Уезжаю.
— Куда, Матвей Степанович?
— Опять туда же, в Германию.
Женя жалел Матвея и завидовал ему. Ах, если бы он поехал! Вот он в Германии. Фашисты схватили его и бросили в тюрьму. Пытают, добиваясь от него какой-то очень важной тайны. Он не боится их, отвечает врагам спокойно, как это умеет Саша…
Женя изо всех сил пожимал руку Матвея. Тот крепко обнял его, потерся подбородком о его шею. Оба взялись за лопаты и начали копать грядки. Хорошо работалось Жене. Горели на сырой земле босые ноги, глубоко дышала грудь. Приятен был соленый пот, катившийся по лицу. Из-под взмокших, прилипших ко лбу волос Женя поглядывал изредка на Матвея, не отставая от него, проворно переворачивал наизнанку блестевшую на срезе жирную землю. Обрадовался, когда Матвей, пятясь, дошел до бровки и остановился, упершись спиной в куст.
— Баста, Женя! Гуляем сегодня! Дедушка встанет, поздравим с днем рождения… — сказался. — Разбудим Саню — в кустах спит.
У кромки берега, под ивой, на рваной фуфайке, сунув кулак под голову, спал Александр. Солнце припекало щеку Сани. Он повернулся на другой бок, подтянул к животу коленки, но вдруг затаил дыхание, выгнулся, как пружина, быстро сел, потягиваясь и широко, всласть позевывая. От ивы сползала в воду бечева, то натягиваясь, то ослабевая.
— А на веревке-то что у тебя? — спросил Женя.
Александр потянул бечеву, и из воды высунулась огромная сизовато-черная голова осетра. Бечева вжинькнула; осетр, буруня воду, зарылся в глубину.
— Куда тебе такой зверь? Запрягать, что ли? — спросил Матвей.
— Вас угощать, Матвей Степанович.
— Не придется мне кушать твоего осетра, Саня. Уезжаю, — сказал Матвей. — А на чужбине, брат, и собака тоскует.
Женя горячо подхватил:
— Понимаешь, Саша, ведь Матвею Степановичу с кем придется бороться? С Гитлером!
— Поезжайте, дядя Матвей, поезжайте, авось Гитлер хвост подожмет и лапки кверху, — спокойно отозвался Александр, сосредоточенно счищая с пальцев рыбью Чешую.
Матвей, смеясь, сграбастал Александра и Женю, оперся о их плечи, и все трое долго глядели на бело-розовый разлив садов, на перекипавшую золотом Волгу, на синюю за рекой степь.