Не добившись ответа, Лена справа налево тряхнула головой. Эта манера появилась у нее с тех пор, как познакомилась с чернявым мальчишкой.
— Вот поймать бы тебя за волосы и привязать к дереву! — сказал Женя. — Что ты головой-то мотаешь, будто комар в ухо залез?
— Ум нужен всем, а тебе особенно. Ведь ты же некрасивый, слабенький. Значит, должен быть умницей. — Лена опять, теперь уже слева направо, тряхнула головой.
— Не нужен мне ум! Пусть умники о нем думают, а я проживу как-нибудь глупым.
— Ну, милый мой, узнал бы отец…
— А где он, отец-то? — Таким тяжелым взглядом посмотрел Женя на Лену, что та отодвинулась от него. — Где отец? — повторил он требовательно. — Эх, даже ты хитришь! Писем нет, и его, наверное, уже нет… А люди притворяются, обманывают. И не стыдно? Во сне часто вижу, и все как-то страшно…
— Не надо так думать, Женя! Это плохо. Он скоро вернется. Я верю, и ты верь. Я ведь тоже думаю о нем, жду и жду. Пока горюем, он, наверное, уже дома!
Колыхнулись кусты, с визгом подбежал Добряк, горячим языком облизал руки и ноги детей, сел на хвост и задней лапой стал чесать лохматый живот.
— Ишь, пес-то будто на балалайке играет, — заметил Женя.
— О! Теперь ты хороший. — Лена дольше обычного посмотрела в его зрачки и умолкла смущенно. И все-таки она позвала Женю: — Вставай, пойдем!
Он вскочил, тряхнул головой, как это делала она.
Все гуще лиловые тени в зарастающем понизу травой лесу, все золотистее солнечные росплески на полянах, сладостней запах дикой цветущей груши. Рыжий обрывистый овраг отрезал путь. Сивый бежал по его меловому днищу ручей, а посредине круглился островок в изумрудной зелени под ветвями плакучей ивы. Когда-то давно, подмытый вешними водами, упал с этого берега через ручей осокорь, обнял перед смертью мохнатой вершиной иву, да так и засох на ее плечах.
Лена заглянула на дно оврага, глотнула холодную сырость и отшатнулась.
— Пойдем в обход, — сказала она.
Спустилась по отлогому скату, перешла на островок. Она видела, как Женя разулся, перекинул сандалии через плечо и встал на поникший над обрывом осокорь.
— Женя, не дури! Глубоко, камни…
— Шумит, бежит Гвадалквивир!
Из-под ног Жени осыпалась струпьями истлевшая кора; вершина осокоря, похрустывая, оседала. По пятам за ним шел Добряк.
Ладонями прикрыла Лена свои глаза. Густая тишина окутала ее, и в тишине этой тревожно ворчал ручей на дне оврага. Над головой с гулом кружил шмель. Ей казалось, что она очень долго стояла с закрытыми глазами, но когда взглянула меж пальцев, Женя все еще переступал босыми ногами по осокорю. Пальцами, гибкими, как лапы дятла, ощупывал оседающий ствол осокоря, опустив глаза, шел, будто во сне, с бессознательной цепкостью лунатика.
— Может быть, вернешься? — с тоской спросила Лена. И тут заметила, что, несмотря на острые материнские скулы и вздернутый нос, он красив. А когда он спрыгнул на островок, сжала ладонями его голову, горячо, с укором заговорила: — Нехороший ты, злой, нехороший! Но я всегда буду с тобой дружить.
— Молчать умеешь?
Она плотно сжала рот.
— Угу.
— Ну, тогда скажу тебе секрет.
У Лены вытянулось лицо, она затаила дыхание. Женя вскинул голову, обливаясь бледностью, сказал:
— Я безумно люблю всех. А ты любишь? Не думай, говори: любишь, нет?
— Всех? Да, люблю.
— Нет, ты так, чтобы всех, всех! Дедушку, бабаню, Юру, Сашу… И тебя люблю. И вот так всех без конца люблю.
— И я все-е-ех и тебя!
Они сцепились руками, закружились на зеленой траве. Добряк визжал и лаял, носясь вокруг них. Женя снял галстук, привязал к палке и, встав под этот флажок, запел: