«Шутит? Снимают под видом выдвижения?» — подумал Юрий.
— Посоветуюсь с родителями, — сказал он с усмешкой.
— Родители твои — люди уважаемые. Но распоряжается тобой партия, — с непреклонной решимостью сказал Солнцев, выходя из-за стола.
Солнцев много раз за свою жизнь наблюдал, как по-разному вели себя люди, когда их отстраняли, перемещали: благородное негодование, внезапное смирение, тупое непонимание, угрозы, трусливость, обещание исправиться и поумнеть, заискивание или облегченный вздох — хватит с меня, потяните эту лямку сами.
— И еще посоветуюсь с коммунистами завода, — сказал Юрии. — Освободят — встану к мартену.
— Подумай, Юрий, — сказал Солнцев и, помахав рукой у своего уха, вышел.
Юрий вышел следом за ним. Вот и лобастая допотопная машина, так похожая на своего хозяина. Устало, по-стариковски урчал ее мотор. За стеклом — оплывший профиль Солнцева.
— Садись, Юрий, подброшу домой.
Дорогой, изредка поворачиваясь к Юрию, Солнцев говорил, что он вполне чувствует благие стремления молодого коммуниста истребить пережитки мгновенно. У одного бюрократа отобрал машину, другого пристыдил скульптурными изделиями из сырого хлеба, у третьего отнял дачу. Но такие методы опасны, вредны!
— Поработаешь в горкоме, снимем с тебя не одну стружку, толк будет.
«Уж что другое, а стружки снимать любит Тихон Тарасович… Эх, лишь бы самим собой быть, не подделываться, не лгать», — думал Юрий. Неподатливо, со стыдим признался он себе: побаивался этого старого хитрого человека. Ошибись, он постарается изувечить на всю жизнь.
«Наверно, не сработаюсь я с тобой», — подумал Юрий, молча слушая Солнцева и глядя на его припухлую порозовевшую щеку.
— Вот и в личной жизни ты действуешь безрассудно: пришел, увидел, победил. А вдруг наткнешься на гордую душу. Посмеется над твоим бурным натиском, да еще и сердцем остынет к тебе на всю жизнь! А? Чего молчишь? Говори, ведь не каждый день у нас душа нараспашку.
— Скажу, Тихон Тарасович. Давно хотелось по душам поговорить с вами. Понимаете, приехала девушка… И мне хочется верить: покончит с моей вольной холостой жизнью. Не помешаете?
— Не узнаю тебя, парень. Где твоя железная логика? Как могу помешать? Я женат.
— Помешать можете крепко. Только сейчас говорите ей все, что думаете обо мне. Ничего не скрывайте. Именно сейчас, пока она не моя жена. А если после — наживете во мне врага.
— Какой я тебе судья! Сам во грехах, аки пес нечестивый… Ну, так отчитывайся на заводе и впрягайся в горкомовский хомут. Придется тебе поработать под руководством старого сыча. Учись кое-чему, пока я жив…
XVIII
Денис и Александр домой шли не обходным путем, через мост, а по берегу Алмазной, чтобы доставить удовольствие Жене, любившему встречать и перевозить их на лодке. Солнце катилось за высокие заводские трубы; тени деревьев, сгущаясь, перечеркивали дорогу.
Лавируя между тополей, затопленных по нижние сучки, на стрежень, где сливалась с Волгой тихая речушка Алмазная, выплыла лодка. На веслах сидел Женя. На высоком носу стоял лохматый Добряк, навострив уши, подозрительно всматриваясь в свое отражение в воде.
— А ведь по глупости может броситься в воду на свое отражение, — сказал Александр.
Но пес, увидев хозяев, радостно загавкал.
— Давайте вас, дедуня и Саня, покатаю, а? — попросил Женя. — Вон до той коряги — и домой. Хорошо, а? Все равно у бабани ужин не готов.
— Катай! — Денис махнул рукой.
Сдвинув шляпу на затылок, он сидел на корме за рулем, покуривая трубку, глядя поверх лопоухой головы Добряка на свой дом на полуострове, при слиянии Волги и Алмазной, у подножия высокого холма, зарастающего диким вишняком. По берегу, под старыми, седыми ветлами, обманчиво присмирели, будто уснули, рыбаки с удочками.
— Развлекаешься, Степаныч?
— Ага!
— Надо бы, Дениш, хармонь вжять, — посоветовал древний старик, кажется, лет сорок уже каждую весну сидевший в своем вытертом малахае у этого дуплистого дерева.
— С гармонью завтра, дядя Прохор. Заходи полднем гостевать! Шестьдесят стукнет этому дяде. — Денис постучал кулаком в свою грудь.
— Жележный ты! Говорят, Матвей приехал. Шхожу пошмотрю, какой он, Матвей-то. Давно не видал! Учил я его в штарые времена. А гоштевать нагряну, штенку худую перешагну — и шабаш! А правда, баяли, будто Шавва жаявилша?