Английские корни немецкого фашизма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То, от чего Гитлер резко отличал свою экспансионистскую политику, была не британская экспансия, а как раз та политика ревизии границ, которую прежде проводила немецкая националистически настроенная буржуазия. «Политика национал-социалистского движения, напротив, всегда будет пространственной», — заявлял Гитлер.[947] Он (как и его предшественники) вновь и вновь указывал на английские примеры, подчеркнуто противопоставляя Англию кайзеровской Германии с ее внешней политикой. Англии приписывались «великое экономическое завоевание мира…прозорливая колониальная политика, с давних пор ставшая лучшим средством для воспитания чувства единства народа…» («Мне надоело числиться среди парий… я хотел бы принадлежать к народу господ» — «как англичане, которых я видел», — еще в 1883 г. заявил в кайзеровской Германии Карл Петерс.[948]) «Возможность учиться управлять массами — вот главная ценность, которую дают колонии в деле воспитания молодого поколения… В конечном счете британцы рассматривали весь заморский мир как свою собственность», — поучал немецкий автор книги «Господство Белой Расы»,[949] желая дать Третьему рейху на третьем году его существования пример для подражания. Ведь сами английские колонизаторы Индии в «строительстве империи» ценили «не столько становление империи как таковой, сколько развитие определенных качеств у ее строителей».[950]

Именно такие качества рассчитывал воспитать у немцев Адольф Гитлер в результате покорения восточного пространства — после того как оно станет «Индией» Третьего рейха: «Тогда выявится новый тип… подлинные господа по природе, которым, правда, нет применения на Западе — это вице-короли».[951] Одно только употребление Гитлером слова «вице-короли» показывает, до какой степени его концепция «приобретения» пространства на Востоке была ориентирована на британские образцы, связанные с Индией.

О том, что воля к власти в Европе стеснена в своих проявлениях (настолько, что «порядочные[952] авантюристы становятся каторжниками — просто из-за запретов»), говорил еще Ханс Гримм в 1928 г., считавший, что единственным местом, где можно проявить волю к власти, являются колонии.[953] Таким образом, и «орденская идеология СС [идеология рыцарского ордена] должна была реализовываться в социальном вакууме оккупированных восточных территорий, а не в самой Германии».[954] Гитлер чувствовал, что «истинная раса господ появляется только там, где наличествует истинное повиновение». Он подразумевал не столько классовое, сколько расовое повиновение, и особо подчеркивал, что для этого следует «заменить горизонтальную этническую классификацию вертикальной», то есть заменить принцип сосуществования народов иерархией. Ведь только среди покоренного населения у представителей «расы господ» нет иной альтернативы, кроме как культивировать свои качества властителей: новая аристократия крови и почвы «будет закаляться, выполняя задачу руководства среди чужих народов». «Только от этих аристократических родов, связанных с задачами немецкого господства над миром, произойдет политический прирост движения», — заявлял Гитлер Герману Раушнингу еще в начале 1930-х годов. С помощью законов о наследовании Гитлер стремился побудить младших сыновей фермеров поселяться на восточном пространстве, в его «Индии»,[955] — в этом фюрер откровенно следовал британским образцам (когда младшие сыновья дворян, лишенные наследства, выступали в роли «колонизаторов»). «Они ведь должны стать землевладельцами [Herrenbauern], должны чувствовать, что они как немцы стоят на завоеванном клочке земли, удобренном кровью и поэтому принадлежащем Германии», — поучал своих подчиненных Генрих Гиммлер в 1940 г.[956]

Но чтобы «бросок на Остланд», предпринятый ради «властителей» из среднего класса не оказался напрасным, Адольф Гитлер уже в 1928 г. стал предусмотрительно планировать наиболее эффективные способы помешать «искусственному воспитанию русских по крови в школах» и становлению интеллигенции, склонной к социальной критичности:[957]«Если обращаться с каким-то народом, как англичане… обращались с индийцами, то нельзя направлять его представителей в университеты, где они узнают, что с ними сделали».[958]«Прежде всего мы не должны пускать немецкого педагога в восточные области… Главное, чтобы они не учились умственной работе, необходимо полностью запретить печатное дело… Иначе мы вырастим самых лютых врагов».[959]«Сейчас они безграмотны и пусть остаются безграмотными».[960] И вообще «нужно иметь смелость к безграмотности [порабощенных]».[961] Знания и образование опасны для правящего слоя,[962] — доверительно сообщал Гитлер Раушнингу.

Профилактика: как не стать слабее от знаний или сочувствия

Уже задолго до Гитлера «дрессировщики» британских «властителей» предусмотрительно принимали меры против той угрозы, которую несли с собой знания и образование.

Руководители паблик-скул, такие, как, например, Уэллдон, противопоставляли этой угрозе задачу воспитания характера в школах Британской империи.[965] Выковывать характер призваны были и развлечения, которым предавались англичане в своих колониях, развлечения, ориентированные на укрепление мышц, а не на усиление интеллекта (к этому стремились и гитлеровские «наполас»): «Не легкомысленные книжные знания, а серьезная верховая езда и травля кабанов». Приоритетность «мужественного времяпрепровождения сочеталась с презрением ко всему интеллектуальному и эстетическому…» — констатировал Фрэнсис Хатчинс. Персонаж капитана Белью, «гриффин, уличенный в цитировании лирики, был вынужден оправдываться за подобную эксцентричность… Он заметил [на это], что таков его нрав — цитировать стихи. «Ха-ха! — сказал его начальник. — Философствование?! Да это еще хуже»».[966][967] Если жители колоний относились так к собственной, британской литературе, то нечего и говорить об уважении к культурным ценностям туземцев. Колониальный музей Фейра в Рангуне, столице Британской Бирмы, насильственно присоединенной к Британской Индии, получал от правительства субсидию в размере десяти (sic) фунтов стерлингов в год. Английское «Литературное общество молодых людей» сначала (после 1852 г.) получало дотацию в тридцать (sic) фунтов стерлингов в год, а после 1878 г. правительство колонии сэкономило и эти деньги…[968]

«Их невежество в области искусства было поразительно», — отмечается в знаменитом колониальном романе Э. М. Форстера[969]«Поездка в Индию» (1924), — «и они никогда не упускали случая возвещать о нем друг перед другом; это было умонастроение, типичное для привилегированных школ и расцветшее здесь гораздо более пышным цветом, чем оно может надеяться расцвести в Англии».[970]

«Предрассудки против интеллектуальных наклонностей и культ прославления действия, дела прослеживаются в сочинениях почти всех индо-английских авторов этого периода [с 1880 г. ]… корни этих предрассудков, корни нежелания мучиться вопросами «почему» и «зачем», мучиться проблемами абстрактной справедливости и демократических принципов следовало искать именно в паблик-скул».[971] Чарлз Дилк в своей «Более Великой Британии» открыто заявлял: «Нельзя абстрактно рассуждать о несправедливости аннексии, потому что… худшая из возможных форм британского правления для народной массы лучше, чем самая лучшая власть [туземных (в данном случае — эфиопских)] царьков».[972]

Пространство на востоке должно было стать «немецкой Индией» Гитлера. И будущий рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг разработал для поселенцев этой «немецкой Индии» образ «расы господ», который не слишком отличался от британского, пропагандируемого в паблик-скул. Однако Розенберг оказался намного последовательней своих британских учителей. Английский биограф Альфреда Розенберга Роберт Сесил так описывает убеждения рейхсминистра: «сразу за догматом расы следовал догмат, утверждавший, что роль индивидуума незначительна… Индивидуума следовало лишить способности к независимому суждению. Его существование приобретает значимость лишь через осознание себя частью целого. По Розенбергу, человеческое существо само по себе — ничто. Оно может иметь личностные качества… только в том случае, когда его дух и душа являются органическим продолжением расы».[973]

Ведь «все белые благодаря принадлежности к расе господ вырастали в собственных глазах», и в первую очередь это относилось к белому населению Британской Индии.[974] В «Прелюдии к империализму» утверждалось, что «слабость и подчинение… вызывают презрение… отношение к слабым и бессильным граничит с пренебрежением и насмешкой». «Англичане ценят… уверенную… силу». Они испытывают уважение к «сильным и могущественным племенам и презрение — к слабым и бессильным». Англичане «безоговорочно предпочитали те племена, которым удалось поработить своих соседей, а не тех, кто позволили себе опуститься до положения жертв». Англичане считали, что мягкость, свойственная индийцам, является слабостью, которая свидетельствует об их принадлежности к «низшей расе». «Индусский характер» считали «бабьим». Важнейшим атрибутом мужественности в глазах англичан была «физическая сила». И коль скоро индусы не обладали ею, англичане полагали, что они являются немужественным, инфантильным и женоподобным народом. (В отношении «восточного народа», населявшего «Индию» Гитлера, (т. е. в отношении русских) также бытовало представление об их «женоподобности» — в отличие от мужественных немцев.) «Смешанные» в расовом плане браки с индийцами уже с середины XIX в. расценивались как вырожденческие. Отношение к их потомкам, евразийцам, один британский историк в 1973 г. прямо назвал «постыдным».[975] (Евразийцы не считались гражданами Британии, они не имели права голоса и даже не могли жить на территории Англии.) Евразийцев изображали расово неполноценными, «недостойными и раболепными», болезненными; они являлись «предостережением против смешения рас».[976] Вероятно, именно это имел в виду Розенберг, цитируя афоризм Ницше: «Берегитесь слез слабых!». Англичанам же с их имперскими устремлениями не понадобилось никакого Ницше, чтобы сформировать такое отношение.

В одном английском колониальном романе 1914 г. представитель имперской власти после подавления восстания индийцев говорит своему собрату по расе: «Вам лучше ничего не понимать, по крайней мере в Индии. О вещах, которых человек не понимает, он предпочитает не думать».[977] После индийского «мятежа» 1857 г. колониальные британцы окончательно утвердились во мнении, что характер «туземцев» чужд им. «Неспособность прочувствовать Индию вовсе не расценивалась как ограниченность — многие даже видели в этом особое преимущество, необходимое выражение превосходства их [собственного, британского] характера»: «Вы не поймете темного духа туземцев… А если бы вам это все-таки удалось, вы бы заболели [от этого]».[978] Именно «непонимание народов Индии… казалось доказательством морального превосходства [англичан], а отсутствие симпатии к ним — необходимым условием… превосходства английского характера».[979]

При таком подходе подобное «превосходство» должно было постоянно усиливаться — ведь сфера намеренного незнания все расширялась. «Наши знания [об Индии] тают год от года… чем дольше мы владеем Индией, тем меньше знаем»[980] о ней. «Он не способен отличить брахмана от кули… и видит во всех них только «ниггеров»», — такое определение получил «совершенный в своем роде экземпляр» англичанина, живущего в Индии.[981]«Я помню, что был абсолютно невежествен в индийских реалиях… и демонстрировал свое превосходство над индийцами», — такой пример приведен в работе, посвященной жизни британских колонистов в индийских колониях до 1937 г.[982] Такой пространственный «апартеид» показывал, до какой степени англичане ощущали себя «народом, находящимся в состоянии боевой готовности» (sic), народом, который жил в совершенно другой стране, чем покоренные ими туземцы.[983] Англичане видели в Индии пережиток темного, инстинктивного прошлого, которое цивилизация неизбежно должна была оставить позади: «Индийцы внушали страх не только как подданные…которые могли бы [опять] взбунтоваться, но и как извращенцы, от которых исходила угроза… совратить белый мир».[984] Флора Энни Стил[985] в одном из своих романов описывала, как в страшных храмах богини Кали (требующей и человеческих жертв) подстрекают к бунту ее фанатичных почитателей, опьяненных кровью и воспламененных чувственностью.[986] Подобный ужас перед Индией следует объяснять скорее с точки зрения глубинной психологии, чем с позиций истории. Для добропорядочного англичанина, в отличие от индуса, существовало табу на дионисийский экстаз. Подавленное либидо обывателей-кальвинистов оказывало сильнейшее воздействие на формирование образа Индии в глазах колониальных британцев. Отвращение к «туземной Индии» в конечном счете сводилось к глубокому ужасу перед ее соблазнительной и таинственной мощью… «Эта «темная» сторона индийской жизни столь же соблазняла, сколь и пугала».[987]

Незнание «бездн непостижимого», незнание того, чем и как живет индийское население, и отсутствие интереса к этой сфере было признаком «элитарной исключительности» — по крайней мере в среде благопристойной и самодовольной буржуазии.

Страх имперских британцев перед демонически-экстатической тьмой Индии сродни страху «фёлькише» бюргеров перед ужасающей беспредельностью «восточного пространства». Тот ужас, который испытывали бюргеры, как бы принял эстафету давнего страха перед беспредельностью душевных глубин героев Достоевского (которого когда-то в Германии понимали лучше, чем в любой другой стране, — лучше, чем в самой России до 1905 г.). Это был страх перед «болезненной», «парализующей жизненную силу галереей идиотов» с якобы «антигероическим» морализмом, связанным с осознанием человеческой вины и представлением об искуплении в духе Христа. Надо было раз и навсегда покончить с бормотанием об общечеловеческой гуманности «с испорченной кровью», с бормотанием об «общечеловеческой любови», со всем столь же «противоестественным… как египетско-африканский мазохизм», со всей этой «русской болезненной привычкой представлять уголовника несчастным, а обветшалое и прогнившее —…«человечностью»», — заявлял Альфред Розенберг.[988] Позже Генрих Гиммлер также уверял, что «часть этих русских может отличаться пылкой набожностью… что [русский] может очень усердно работать… и притом… он отчаянно ленив… разнузданная бестия… сам черт бы не выдумал… тех извращений, к которым склонен русский… Это [все] входит в… систему ценностей этих славян».[989] Альфред Розенберг считал, что «во всех [социальных] потрясениях замешана кровь с монгольской примесью… [Она] толкала русских на действия… которые кажутся непостижимыми». Воистину непостижимой Россия оставалась и для Гитлера: «зловещей… как корабль-призрак Летучего голландца».[990] Еженедельная газета «Шварце корпс», являвшаяся официальным органом СС, а фактически бывшая персональным рупором Генриха Гиммлера, так отреагировала на непреклонное, несмотря на безнадежное положение, сопротивление «восточных людей» (принадлежавших, согласно Розенбергу, к больным в расовом отношении группам народов): «Мы не можем понять этого противника… Мысли и действия этого врага порождены совершенно чуждым для нас миром».[991] С этим миром, миром непостижимого, вызывающего ужас, с «русской болезнью» надо было «покончить раз и навсегда». Навеки.

Русских следовало изгнать из немецкой «Индии» и переместить за Урал. Недочеловеков, живущих за этим пределом, Генрих Гиммлер покорять не собирался. Видимо, для немецкой Индии Гитлерa, для «восточного пространства», Урал должен был стать тем же, чем для Британской Индии была северо-западная граница. Эта граница, согласно английскому вице-королю лорду Керзону, давала Британии «физическую и моральную территорию, необходимую для расы экспансивной и имперской».[992]

(Ссылаясь на наличие такой территории, в 1932 г. Великобритания отказалась выполнить требование Лиги наций и снять с вооружения свои бомбардировщики, якобы необходимые для защиты от «диких» туземцев на границах Индии.[993] Я не располагаю сведениями о том, что британский парламент когда-либо принимал резолюцию, требовавшую распространения Женевской конвенции и на колониальные войны (как это сделал немецкий рейхстаг в 1896 г.[994]). Мало известно, что, к примеру, в 1928 г. доля расходов на военные нужды в бюджете Британской Индии вдвое превышала военные расходы фашистской Италии и составляла две трети от соответствующей доли расходов милитаристской Японии.[995])

Необходимость постоянно бороться с «недочеловеками», живущими вдоль Урала, будет «сохранять молодость» немцам Генриха Гиммлера, — обещал этот рейхсфюрер СС. И «поскольку естественного заслона от этих людских масс не существует, то нам необходим восточный вал, и делать его придется из живых людей. Длительная пограничная война на востоке создаст суровое племя и не позволит нам впасть… в мягкотелость»,[996] — заявлял Гитлер.

Когда же ситуация, немыслимая с точки зрения расовой доктрины, все-таки сделалась политической реальностью, когда «восточное пространство» стало брать верх над «арийской кровью», — Гиммлер продолжал утверждать (27 июля 1944 г.): «Мы не усомнимся в своей победе… [Ведь] ценность духа нашего народа, ценность нашей расы, ценность нашей крови выше… чем у наших противников… Тогда снова подтвердится, что наша раса и наша кровь ценнее, чем у прочих».[997] Это заявление было сделано Гиммлером менее чем за десять месяцев до капитуляции всех войск СС.

Реакция англичан на вторжение японцев в Малайю (всего лишь за два месяца до капитуляции британцев в Сингапуре, явившейся прелюдией к краху всей Британской империи) была выражена несравненно менее резко, но объяснялась теми же причинами — представлениями если не о сверхчеловеке, то о «расе господ», сходными (пусть и не столь патологическими) идеями расового превосходства. Когда британский командующий в Малайе разбудил до зари сэра Шентона Томаса, губернатора Стрейтс-Сеттлментс, сообщив, что на восточном побережье полуострова высадились части японских оккупантов, губернатор заявил: «Ну, я думаю, вы вышвырнете этих малорослых человечков вон». Это замечание «лучше любых других дурацких высказываний того же периода… характеризует британские установки».[998]

Таким образом, и «завоеватели Востока» из Третьего рейха, и (хотя и в меньшей степени) колониальные британцы оказались жертвами собственных представлений о людях (не о человечности). «На скованное предрассудками национальное сознание [англичан] повлияла убежденность в собственном превосходстве — не основанная ни на чем, кроме поразительного… отсутствия знаний». Ведь «презрение англичан к японцам, к «джапсам», этим непристойным, надутым, слюнявым человечкам в очках, словно бы сошедших с политических карикатур, было результатом как расового, так и национального британского высокомерия»,[999]«полного нежелания знать… абсолютного отказа признавать что-либо, что могло поставить под сомнение богоподобную роль, для исполнения которой якобы были избраны британцы».[1000]«В конечном счете это была ужасная расплата, следствие упадка, алчности и чванства, следствие ситуации, когда абсурдный церемониал считали мощью, когда ритуалы заменяли умения, украшенные строения имитировали авторитет, а за фальшивым великолепием флагов и труб скрывалось почти полное бессилие».[1001] Такова была та империя, сохранению которой в мире должно было способствовать влияние расистского Третьего рейха. Такова была империя, на которую ориентировался Третий рейх. Гитлеры, альфреды розенберги и гиммлеры переняли мировоззрение, господствовавшее в этой империи, переняли присущую ей мистику силы, расы, ее отношение к мышлению и чувствам, намереваясь даже превзойти своих учителей.

Именно английское «воспитание вождей» послужило источником нацистского антиинтеллектуализма, укрепившегося благодаря невежеству. Ведь как раз невежество повышает уверенность в себе — повышает настолько, что в 1941 г. не вызвало сомнений даже решение воевать на два фронта, принятое вопреки элементарнейшему инстинкту самосохранения. При этом, правда, считалось и считается (так полагали и английские кумиры Гитлера), что лозунг «Ignorance is Strengths («Незнание — сила») справедлив лишь до тех пор, пока он сочетается с реальной властью. Слабеющая власть с ее нежеланием знать реальность, возведенным в систему, еще быстрее изобличает свое бессилие. Крылатые слова «Ignorance is Strength» принадлежат Джорджу Оруэллу, который на протяжении четырех с половиной лет «наслаждался» воспитанием в Итоне, самой знаменитой из паблик-скул. Английские «питомцы Итона поневоле бы покраснели, если бы им довелось прочесть, какую роль национал-социалисты приписывали их предшественникам в истории Британской империи», — полагал один британский биограф Альфреда Розенберга.[1002] В действительности типичные итонцы даже не думали краснеть, сознавая, что именно на них ориентируются нацисты при «селекции расы мужей, которые железной рукой будут править новым миром — миром, что вермахт завоюет для них. Нетерпение Гитлера [достичь поставленных целей] привело к гипертрофии тех пунктов его программы, которые имели отношение к милитаризму и геноциду».[1003] (Как известно, слово «гипертрофия» означает чрезмерное преувеличение. Следовательно, из формулировки этого британского историка можно понять, что ряд пунктов программы предусматривал некий умеренный геноцид, впоследствии ставший чрезмерным…)

Гиммлеровские «зверолюди» «восточного пространства» и соблюдение дистанции со стороны правящих господ

Генрих Гиммлер в 1943 г.[1004] назвал местное население «восточного пространства» «зверолюдьми» — а ведь именно так век назад некоторые англичане воспринимали коренных жителей колонизованной Австралии («аборигенов»). Своеобразие вклада Гиммлера (вдохновленного мистером Хьюстоном Стюартом Чемберленом) заключается в том, что он обратил эти взгляды в государственную политику и возвел их применение на практике в бюрократическую систему. «Издыхают ли другие народы… от голода, меня интересует лишь постольку, поскольку они нужны нам в качестве рабов для нашей культуры [sic], в других отношениях это меня не интересует… Если, копая противотанковый ров, десять тысяч русских баб свалятся от изнурения… меня это интересует лишь в том отношении, чтобы для Германии был вырыт противотанковый ров…», — заявлял Гиммлер.[1005] Его единомышленники утверждали, что «славянский недочеловек» встречает смерть с безразличием.[1006] (Еще во время аннексии Бирмы и ее присоединения к Британской Индии англичанам «открылось», что бирманцы не испытывают боли и равнодушны к смерти: «Я думаю, эти люди не испытывают боль, подобно чистокровному европейцу. Они питаются сушеной рыбой и рисом, кровь у них жидкая и течет медленно». Так охарактеризовал покоренных в 1886 г. туземцев британский колониальный офицер Э. Чарлз Браун.[1007])

Один дипломат Третьего рейха в 1940 г. так мотивировал утверждение, что «англичане объективно правы… в том, что колонии — это бремя»: «Что мне делать, чтобы туземцы работали? Это уже известно, но как же мы, сентиментальные европейские гуманисты, можем использовать плети из крокодильей кожи, или отрубать руки, или клеймить каленым железом?»[1008] Требование «клеймить» или по крайней мере делать специальные татуировки выдвигалось уже в 1911 г. в Юго-Западной Африке, колонизованной Германским рейхом (порядок и там устанавливался не без оглядки на британские образцы),[1009] а после такая практика была введена и в отношении если уж не всех жителей восточного пространства, отбывавших трудовую повинность, то по крайней мере в отношении всех заключенных гиммлеровских концлагерей. Эпигонам мистера Хьюстона Стюарта Чемберлена вполне хватало «обоснований», чтобы оправдать методы обращения с туземцами на «восточном пространстве» (включавшие, как известно, и «спецобращение»): «Русский испокон веку привык к жестокому и беспощадному отношению со стороны властей».[1010]«Великодушие не оправдано, когда имеешь дело с азиатами… которые в любезности всегда видят признак слабости», — традиционно считали британские «эксперты» по колониальному пространству, явившемуся моделью для «восточного пространства» Гитлера. В конечном счете фюрер был убежден, что «славяне — прирожденная масса рабов, вопиющая о господине» (а его идеолог, ученик Чемберлена Альфред Розенберг высказывал аналогичное мнение в отношении индийцев). Ведь Гитлер подходил к своему расовому империализму с английскими колониальными мерками — и потому был убежден, что «индийцы опустились бы без длани английского хозяина». «Так и здесь… Наша Индия — это русское пространство, и как англичане правят с помощью горстки людей, так и мы будем управлять своим колониальным пространством…».[1011]«Посмотрим на англичан, которые при помощи 250 тысяч человек — из которых вооруженные силы составляют около 50 тысяч — управляют 400 миллионами индийцев…».[1012] Рассуждая в таком духе, Гитлер настоятельно призывал доказать, «что не одни англичане могут с помощью тончайшего слоя администрации управлять большими массами народа»,[1013]«нет, на это в равной мере способны и немцы». «Теперь начнется столетняя борьба, и это прекрасно: мы не заснем… Потому я буду заботиться, чтобы она встряхнула эту молодежь».[1014]

Как известно, эта борьба должна была «встряхнуть» (по Гитлеру) и гитлеровские СС. Войска СС должны были особо отстаивать «физическую и моральную территорию, необходимую для расы экспансивной и имперской» (говоря словами английского вице-короля лорда Керзона). Орудием в этой борьбе служила не культура, а куда более сильная вещь — огнестрельное оружие. В пьесе группенфюрера СС Ханса Йоста один «соратник» всякий раз, когда слышит слово «культура», ощущает желание снять револьвер с предохранителя. При Гитлере Йост стал президентом Академии литературы. В Англии столь практичный вождь не занял бы такого поста. Правда, не столько из-за «револьвера», сколько потому, что для англичан бесполезность и даже вредность литературы уже давно стала аксиомой. (Так думал и современник Ханса Йоста, директор Винчестерской паблик-скул, председатель Имперской объездной комиссии паблик-скул (1926) Монтегю Рэндалл, один из тех, кого пригласили для улучшения отбора нордических родсовских стипендиатов (стипендиатов германской расы).[1015]) Литература, по мнению англичан, мешала муштре хранителей империи, подрывала дух элитарных паблик-скул, враждебный разуму и индивидуальности.[1016]

Когда воспитание ставит перед собой такие цели, разглагольствования также становятся помехой. Ведь многословие, как известно, характерно для кляузников и ворчунов, тогда как для людей, облеченных реальной властью, характерен грозный рык. Соответственно и заповеди для представителей балтийско-баварско-остмаркской расы господ в «немецкой Индии», в гитлеровском восточном пространстве гласили: «Вы никогда не убедите русского… Говорить он может лучше вас, потому что он прирожденный диалектик… Решающее значение должна иметь лишь ваша воля… в том числе и благодаря ее твердости… Сохраняйте дистанцию по отношению к русским, они не немцы».[1017]«Если ты шатаешься пьяным на глазах своих иноплеменных рабов, то разве ты создаешь впечатление, что это раса господ прибыла сюда?», — иронизировал Генрих Гиммлер.[1018]

Из английского колониального опыта следовало, что «европейская администрация представительствует от имени чего-то величественного… И, следовательно, мы снова возвращаемся к английским методам… Хайль Гитлер», — утверждал один представитель рейха в Эфиопии в 1940 г.[1019] Для колониальных англичан, чьи методы управления послужили образцом для немцев, важно было научиться держать себя, изображать олимпийское превосходство — и сохранять этот имидж перед туземцами («Стоит только один раз дать им повод усомниться в непобедимости британской власти, и все достигнутое рассыпется в прах»).[1020]«Перед низшей расой необходимо демонстрировать власть, могущество и холодность», чтобы туземцы не увидели чего-нибудь, что могло бы подвергнуть сомнению «недостижимую высоту статуса высшей расы», статуса большего, чем просто статус человека. Так, бойскауты должны были учиться внушать туземцам, что «англичанин —…больше, чем просто человек». Имитируя превосходство, англичане — «как нечто большее, чем [просто] человеческая раса» — привычно соблюдали дистанцию по отношению к покоренным народам. «На публике следовало постоянно сохранять внешнее достоинство — наполовину за счет высокомерного выражения лица, [естественного для англичан], наполовину за счет [соответствующей] маски».[1021]

«Со всем этим можно было бы смириться… если бы англичанам… были присущи возвышенные добродетели и высокая духовность…»[1022] А поскольку британцы не проявляли этих качеств, автор «Более Великой Британии», сэр Чарлз Уэнтворт Дилк[1023] давал следующие наставления о том, как удерживать власть: «Сто лет англичанин в Индии держался как полубог. Он считает себя высшим существом, а [туземное] население воспринимает его так же, как он сам оценивает себя. Всякое ослабление уверенности… как со стороны англичан, так и со стороны индийцев, было бы опасным».[1024]

Возможность подобного ослабления внушала серьезный страх. «Наши офицеры рассказывают, что любой туземец, говорящий по-английски, — негодяй, лжец и вор, что… недалеко от истины», — заявлял сэр Чарлз Дилк.[1025] Именно в «туземцах», получивших английское образование, колониальные британцы видели наибольшую угрозу.[1026] Существовала «опасность», что они знают больше и в разговоре над ними не удастся взять верх. Именно поэтому среди всех «туземцев» колониальные англичанине предпочитали послушных солдат и с подозрением относились к разглагольствующим индусским интеллектуалам (бенгальским «бабу»).[1027] В 1886 г. руководитель африканского отдела британского колониального ведомства заявил, что «образованный туземец — это проклятие западного побережья…» В Британской Западной Африке это мнение оставалось в силе еще в 1938 г.: «неученых туземцев предпочитали ученым».[1028]

[947] Hitlers Zweites Buch = Institut fur Zeitgeschichte, Quellen und Darsteilungen zur Zeitgeschichte, Band VII (1961), S. 78; Strobl, The Germanic Isle, p. 94.

[948] Carl Peters, Vermachtnis, S. 40f.

[949] Drascher, Vorherrschaftderweissen Rasse, S. 209.

[950] Andrew Rutherford, «Officers and Gentlemen», in: Rutherford, Kipling. Mind and Art (Edinburgh, 1964), p. 185, quoted in: Allen J. Greenberger, The British Image of India. A study in the literture of Imperialism 1880–1960 (Oxford, 1969), p. 20.

[951] Hitler, Monologe, S. 151: Nacht vom 1. auf 2. August 1941.

[952] В мещанском понимании слово «порядочный» (reinlich) — вовсе не обязательно означает нравственно чистый (прим. автора).

[953] Hans Grimm, Die dreizehn Briefe aus Deutsch-Sudwestafrika (Munchen, 1928), S. 13; Carl Peters, Was lehrt uns die englische Kolonialpolitik? (Berlin, 1897); James Anthony Froude, Oceana or England and her Colonies (London, 1886), pp. 8f.

[954] David Schoenebaum, Hitlers social revolution. Class and status in Nazi Germany 1933–1939 (New York, 1980), p. 279.

[955] Hermann Rauschning, Gesprache mit Hitler (Zurich, 1940), S. 39,44,41; Ср.: Payiu-нинг. С. 42, 45; Tim Jeal, Baden-Powell (New Haven, 1995), p. 418.

[956] Himmler, Geheimreden, S. 142: Ansprache vom 29. Februar 1940.

[957] Hitlers Zweites Buch = Institut fur Zeitgeschichte, Quellen und Darsteilungen zur Zeitgeschichte, Band VII (1961), S. 156.

[958] Hitler, Monologe, S. 196: 12./13. Januar 1942.

[959] Ibid., S. 311ff: 3. Marz 1942.

[960] Ibid., S. 48: 27. Juli 1941.

[961] Rauschning, Gesprache mit Hitler, S. 39ff; Ср.: Раушнинг. С. 45.

[962] Ibid., S. 39–40.

[965] Mack, Public School, p. 42.

[966] Речь идет о книге Фрэнсиса Джона Белью «Воспоминания гриффина, или Первый кадетский год в Индии» (Bellew F. J. Memoirs of a Griffin; or, a Cadet's first year in India. London. 1843). Гриффин (англ.) — европеец, недавно прибывший в Индию.

[967] Dennis Kincaid, British social life in India (London, 1973), p. 149; F. Hutchins, Illusion of Permanence, pp. 43f.

[968] D. R. Pearn, History of Rangoon (Rangoon, Burma, 1939), p. 203.

[969] Форстер Эдвард Морган (1879–1970) — англ. романист.

[970] Francis Hutchins, The Illusion of Permanence, p. 43f; Ср.: Форстер Э. M. Поездка в Индию /пер. В. Исакова. Л.: Худ. литература. 1937. С. 36.

[971] Greenberger, British image of India, p. 26.

[972] Charles Dilke, Greater Britain (London, 1885), p. 554.

[973] R. Cecil, The Myth of the Master Race, p. 146, 147.

[974] Francis Hutchins, Illusion of Permanence, pp. III, 112; cf. ZiaSardar& AshisNandy & Meryl Wyn Davies, Barbaric Others. A manifesto on Western Racim (London, 1993), pp. 75f.

[975] Alain Cairns, Prelude to Imperialism, pp. 114, 108, 118; Christine Bolt, Victorian attitudes to Race (London, 1971), p. 146; Bill Schwarz (Editor), Expansion of England. Race, ethnicity and cultural history (London, 1996), p. 136; Lewis Wurgaft, The Imperial Imagination. Magic and Myth in Kipling's India (Middletown, Conn., USA, 1983), p. 19; The 'manly Englishman' and the 'effeminate Bengali' in the Late 19th centure (New Delhi, 1995), pp. 41, 124; Kincaid, British social life in India, S. x; A. J. Greenberger (wie Anm. 26), S. 48; Martin Daunton and Rick Halpern (Editors), Empire and Others. British encounters with indigenous peoples 1600–1850 (London, 1999), p. 20.

[976] Benita Parry, Delusions and discoveries. Studies on India in the British imperial imagination 1880–1930 (London, 1972), p. 32.

[977] Ibid., p. I24f, zitiert F. A. Steel, Law of the Treshold (1914), S. 293; Lewis D. Wurgaft, The Imperial imagination, Magic and Myth in Kipling's India (Middletown, Conn., USA, 1983), p. 19.

[978] Parry, Delusion, p. 4, zitiert J. R. Ackerley, Hindu Holiday. An Indian journey (1952), p. 23f.

[979] Francis Hutchins, The Illusion of Permanence, p. 154, 155.

[980] Reginald Reynolds, The White Sahibs in India (1937), p. 275.

[981] Greenberger, British image of India, p. 18.

[982] Kincaid, British social life in India, p. xvii.

[983] Parry, Delusions, p. 123.

[984] Ibid., p. 4.

[985] Псевд.: Флора Энни Уэбстер (1847–1929) — романистка.

[986] Ibid., p. 121 with reference to Flora Annie Steel, On the Face of the Waters (London, 1897), p. 60.

[987] Lewis Wurgaft, The imperial imagination. Magic and Myth in Kiplings India (Middletown, Conn., USA, 1983), p. 49.

[988] Alfred Rosenberg, Mythus des zwanzigsten Jahrhunderts. Eine Wertung der seelisch-geistigen Gestaltenkampfe unserer Zeit (Munchen, 1941), S. 212, 214.

[989] Ernst Klee & Willi Dressen, «Gott mit uns». Deutscher Vernichtungskrieg im Osten, S. 222.

[990] Hitler, Monologe, S. 403, mit Hinweis des Herausgebers auf: Christa Schroeder, Er war mein Chef. Aus dem Nachlass der Sekretarin von Adolf Hitler. Herausgegeben von Anton Joachimsthaler (Munchen, 1985), S. 113.

[991] Das Schwarze Korps vom 28. Juli 1941: «SS-Manner gegen Sowjet-Elite. Neue Wellen van Stalin-Gardisten»: Das Schwarze Korps. Organ der Reichsfuhrung-SS. Facsimile-Querschnitt hrsg. von Helmut Heiber und Hildegard von Kotze (Bern/Munchen, o. J.), S. 175.

[992] J. Goebbels, Tagebucher aus den Jahren 1942/43 (Zurich, 1948), S. 132; Wurgaft, The Imperial imagination, p. 164; cf. Marquess of Londonderry, Ourselver and Germany (Harmondsworth, 1938), p. 54.

[993] Reginald Reynold, The White Sahibs in India, p. 328.

[994] Helmut Bley, Kolonialherrschaft und Sozialstruktur in Deutsch-Sudwestafrika (Hamburg, 1968), S. 11.

[995] Reginald Reynolds, The White Sahibs In India, p. 328.

[996] Hitler, Monologe, S. 68: 25. September 1941.

[997] Himmler, Geheimreden, S. 244.

[998] Donald & Joanna Moore, The first 150 years of Singapore (Singapur, 1969), p. 593.

[999] Ibid., p. 593.

[1000] Ibid., p. 594.

[1001] Ibid., p. 611.

[1002] R. Cecil, The Myth of the Master Race, p. 135.

[1003] Ibid., p. 135.

[1004] Himmlers Ansprache vom 4. Oktober 1943 bei Tagung von SS-Gruppenfuhrern: Ernst Klee & Willi Dressen, «Gott mit uns». Deutscher Vernichtungskrieg im Osten (Frankfurt, 1989), S. 223.

[1005] Ibid., S. 222.

[1006] Ibid., S. 9.

[1007] E. Charles Browne, The Coming of the Great Queen. A narrative of the acquisition of Burma (London, 1888), p. 284.

[1008] Kathryn Tidrick, Empire and English character (London, 1992), p. 140f, citing Lord Cranworth, Kenya Chronicles (London, 1939), p. 64; W. McGregor Ross, Kenya from Within (London, 1924), p. 114f; Errol Trzebinski, Kenya Pioneer (London, 1985), p. 125; Brief von Dr. G. Strohm (Gesandter, dann Konsul des Deutschen Reiches in Addis Abeba) vom 10. April 1940 — nach Horst Kuhn, Faschistische Kolonialideologie und der zweite Weltkrieg (Berlin Ost, 1962), S. 177–178.

[1009] Sudwestbote, Organ des Farmerbundes, VIII, Nr. 38: «Vorschlage zur Abhilfe der Arbeiternot (sic) in Deutsch-Sudwestafrika», angefuhrt bei Peter Schmitt-Egner, Kolonialismus und Faschismus… am deutschen Beispiel (Giessen, 1975), S. 127.

[1010] Klee & Dressen, «Gott mit uns». Deutscher Vernichtungskrieg im Osten, S. 34, zitiert Geheimbefehl von General Eugen Muller (zurbesonderen Verfugungbeim Oberbefehlshaber des Heeres) vom 25. Juli 1941. Vgl. Greenberger, The British image of India. A study in the literature of Imperialism 1880–1920 (Oxford, 1969), p. 58.

[1011] Hitler, Monologe, S. 62f: 17./18. September 1941.

[1012] Ibid., S. 48: 27. Juli 1941.

[1013] Werner Maser, Das Regime. Alltag in Deutschland 1933–1945 (Munchen, 1983), S. 259.

[1014] Hitler, Monologe, S. 374f: 29. August 1942.

[1015] Mangan, Games ethics and Imperialism, p. 29.

[1016] Mack, Public Schools, p. 181.

[1017] B. Gebot der «Zwolf Gebote fur das \erhalten der Deutschen im Osten und die Behandlung der Russen»: Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militargerichtshof (Nurnberg, 1947), Band VIII, S. 28.

[1018] Himmler, Geheimreden, S. 156.

[1019] Schreiben von Dr. G. Strohm, Gesandten des Deutschen Reiches, dann Konsul in Aethiopien, vom 10. April 1940 an Dr. Weigelt, Direktor der Deutschen Bank, zitiert in Horst Kuhn, Faschistische Kolonialideologie, S. 178.

[1020] Basil Williams, Cecil Rhodes. Ubers. von Merilies Mauk (Berlin, 1939), S. 321; Marsch, The Conscience of the Victorian State, p. 173.

[1021] Alain Cairns (Editors), Prelude to Imperialism, p. 38; R. Baden-Powell, Scouting for Boys (1908), p. 44; V. Kiernan, Lords of Humankind, p. 55.

[1022] John Morley, Life of Cobden (London, 1903), p. 673.

[1023] Charles Wentworth, Greater Britain (1894), p. 496.

[1024] Sir Charles Wentworth Dilke & Spencer Wilkinson, Imperial Defense (Edition of 1897), p. 80.

[1025] Dilke, Greater Britain, p. 535.

[1026] V. Kiernan, Lords of Humankind, p. 54.

[1027] Greenberger, British image of India, p. 49, 51.

[1028] R, Symonds, The British and their sucessors (London, 1966), p. 125; Lord Hailey, An African survey (London, 1938), p. 258, angefuhrt in Robin Hallett, Africa since 1875. A modern history (Ann Arbor, USA, 1974), p. 308.