Английские корни немецкого фашизма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

(В этой ситуации ничего не меняет популярная острота Маркузе: «Третий рейх не убил немецкий идеализм, а только похоронил его».[709] В действительности немецкий идеализм совершил самоубийство.)

Интеллектуалы-критики находились в Англии на положении маргиналов уже более чем за век до того, как в Германии утвердился тоталитаризм «здорового национального чувства». Именно в устах англосакса утверждение: «в Германии давно существует глубоко укоренившийся и популярный антиинтеллектуализм»[710] — говорит о самодовольном невежестве его автора. Как раз в «образцовой» Англии такие мыслители, как Мэтью Арнольд и Джон Стюарт Милль, ссылались на Германию Гумбольдтов как на противоположность своей родине, где господствовала мещанская бездуховность. А в гитлеровской Германии молодым немцам внушали, что они должны брать пример с Англии.[711]

Точно так же, как, например, Шопенгауэр отвергал «пресную» нормальность, так и нацистские «фёлькише чувство и воля» (т. е. экстремизм мелкого буржуа) не могли терпеть никакую «чрезмерно развитую индивидуальность». Ведь ее героическая творческая гениальность несовместима с бюргерством — с мещанством, которое с величайшим напором и бесцеремонностью пробивает себе дорогу в «реальной жизни». А «гениальным бюргером» слыл именно Гитлер.[712]

Примат нормального над гуманным

Для антидуховного «филистерства у нас в английском языке нет термина… возможно, потому, что сам этот феномен у нас в большом избытке. Из всех народов именно английский стал самым недоступным для идей, самым нетерпимым по отношению к ним… Поскольку англичане прекрасно обходятся без идей, они и презирают тех, кто поднимает шум вокруг этого предмета», — отмечал Мэтью Арнольд еще в 1865 г.[713] Подобная критика филистерства в устах англичанина — уникальная для того времени — связана с влиянием, которое оказал на Мэтью Арнольда немецкий идеализм (и не только идеализм Гумбольдта).[714] Поскольку начиная с XVIII в. Англия превыше всего ценила здравый смысл (если не сказать «здоровое национальное чувство» нацистов), англичане осуждали немецкий идеализм как непрактичный и высмеивали его, называя фантазией.[715]«Англоязычный мир до самой середины XIX в. в очень слабой мере усвоил философский идеализм… Да, все недоступное рациональному анализу отвергалось как суеверие или как что-то бессмысленное и незначащее».[716]

Немецкие же классики — возражая в том числе и признанным авторитетам — в эпоху «бурных гениев», напротив, настаивали на том, что никто не вправе распоряжаться творческим субъектом, личностью, свободной и независимой в своей творческой гениальности. То, что нацисты — а до них и англичанин Дизраэли — считали «народом», во времена немецкой классики, к примеру, Шопенгауэр, воспринимал как чернь, как филистеров, как массу «нормальных людей», враждебных гению. Ведь именно нормальности — всему, что позже окрестят «здоровым национальным чувством» — Шопенгауэр желал поражения в борьбе с гениальностью: пусть мир представления победит мир воли.[717] Он знал, что тяга к познанию вызывает ненависть филистеров. Но если на такую тягу есть «спрос, они превратят это в принудительный труд». Они настаивают на «реальном»; идеальное нагоняет на них скуку. «Апофеоз филистерства —…величайшая проблема». Шопенгауэр обращал внимание и на фельдфебельское «сбивание спеси» с интеллекта.[718] Ханс Гюнтер, гитлеровский популяризатор расизма, напоминал о ценностях и перспективах, которые давал именно средний класс (имея в виду нордическую кровь), и о том, что филистерство «подготовит хорошую расовую почву для нацистов».[719] Он оказался как нельзя более прав.

У Джеймса Родса, например, тоталитарная гегемония среднего сословия ассоциировалась с филистерством, изображенным в «Степном волке» Германа Гессе.[720] А романтик Эйхендорф уже в «Поэтической [sic] войне с филистерами» говорил об «исконном праве людей… вести посев нового человечества», веря, что «лишенная мышц», неанглийская Германия уже избавилась от филистеров, презрительно бросив им: «Сгиньте, я вас бесконечно презираю».[721] Немецкий романтик Клеменс Брентано дает «филистерам» более развернутую характеристику. «Они всегда болтают о «немецкости»… Англичан… они любят только ради фунтов стерлингов… [Филистерство — это когда] человек должен думать: чего ему хватает — того с него и хватит, и это все,, остальное — глупость… Так возник обычай и соединился с пристойностью, и породил приличное… С тех пор как храбрость… и [истинные] герои опочили под земными сводами… вместо героизма… появились воинское подчинение, дисциплина… Они хотят, чтобы люди любили собственный кафтан, и ради этого раздали им одинаковые кафтаны».[722]

(«Мнения не будут опасны для государства», — иронизировал другой немецкий романтик Людвиг Тик, — едва только поэзия как глупость будет признана безобидной. «Умы будут подавлены»; ведь ум «сомневается… в реальности, приличной, целесообразной, в настоящей реальности». Будьте снисходительны, «прошу вас: посмотрите же на быт, на домашние, бюргерские добродетели».[723])

Позже, в 1936 г., ныне забытый Ойген Винклер (1912–1936) в полной мере ощутил на себе, что означает окончательно созревшая агрессивность среднего класса, класса обывателей: «Новое и зловещее обнаруживают себя… в духе гниющего мещанства, в духе казарм, в духе, от которого задыхаешься».[724] Это было сказано за несколько лет до массовых удушений в газовых камерах. Путь же в газовые камеры вел через восхваление тех, кто насаждал жесткость: «Жизнь жестка, и лишь тот, кто жёсток сам, заставит ее подчиниться… жёстко давать и брать, пока не победишь… в наших рядах нет неженок».[725] И насколько логически обоснованным было это неприятие чувствительности гуманистов и идеалистов, в 1943 г. показал феномен «Белой розы» Софи Шолль и Ханса Шолля — студенческой группы Сопротивления, вдохновлявшейся традициями немецкого идеализма, Гельдерлина, Новалиса и Гете.[726]

Нацизм осуществил «филистерскую цензуру» гениальности, названную в Англии 1897 г. «клеймом приличия»: «Любой мелкий борец за приличия узурпирует право решать безнравственны ли Байрон и Шелли». Как полагали, именно из-за «тупого патриотизма и грубого высокомерия таких борцов за приличия во всем мире и ненавидят Англию».[727] На самом же деле, среди отчаявшихся «почтенных» немцев (когда-то их именовали филистерами) подобная «социальная дисциплина» находила немало сторонников и подражателей.

Подражание отказу от культуры ради сохранения власти

Немецкие классики вызывали у педагогов «гитлерюгенда» еще большую головную боль, чем английские романтики у наставников паблик-скул Великобритании. Ведь для прежней гуманистической культуры Германии, для классицизма и романтизма исключительность гения и нормальность филистера были противоположностями, исключавшими одна другую.[728] Призывы немецких классиков как людей образованных (например, у Гете: «Да будет высшим счастьем для детей Земли только индивидуальность»), «желание как можно выше поднять личное начало — это цель, которая противостоит фёлькише чувству и желаниям и отрицает их», — уверял не один нацистский школьный наставник. Немецкие «наполас» должны были покончить с подобными теоретическими условностями в культурных представлениях, унаследованных подрастающей немецкой элитой. Выразители «фёлькише» взглядов добивались этого еще в кайзеровские времена. Так, в 1899 г. некий Фридрих Ланге заявлял: следование британским образцам, усвоение «духа джентльменов… приведет к тому… что с течением времени образованных людей [среди немцев] будет все меньше… Напротив, мы пройдем через все стадии… воспитания, чтобы научиться владеть миром, и станем на равных с нашими заморскими двоюродными братьями, уже владеющими миром… [это произойдет] тогда, когда мы станем похожи на них».[729] Однако именно немцы, движимые идеализмом образованных людей, во время первой мировой войны протестовали против того, чтобы «нам с жестами пророков и в качестве пропуска в будущее навязывали всю программу, какую осуществляет английская бездуховно-брутальная политика силы — навязывали, даже не показав опознавательного знака «made in England»».[730] Такой образованный идеализм, безусловно, был невыносим как для нацистской Германии, так и для имперской Англии.

Даже во время первой мировой войны, при кайзере Вильгельме II, зависимость немецкого общества от английской модели была настолько очевидной, что это не могло не вызывать критику. «Немецкий дух подвергся довольно сильной англизации, пристрастился к ней», — заявлял социолог Макс Шелер. «По крайней мере, эта война может способствовать началу процесса де-англизации». Как бы не так! На самом деле англосаксонская утилитаристская пропаганда, направленная против традиций немецкого идеализма, в конце концов достигла своих целей при нацистах. В качестве примера можно привести гитлеровского идеолога в сфере образования Эрнста Крика, который требовал «полного уничтожения «высокого мира» идеализма и всех «высоких» ценностей образования [Bildung]». По мнению этого школьного наставника (ставшего при нацистах ректором Гейдельбергского университета), традиционную немецкую гуманистическую культуру следовало заменить «реалистическим образованием».[731]

Перед британскими паблик-скул не стояла проблема, как изжить традиционную духовность у молодежи из английского истеблишмента (или из усиливающейся буржуазии), лишь отдаленно сравнимую с духовностью немецкой. В Англии практически никогда не было разговоров об уровне духовной культуры. Английская гуманистическая литература и вообще духовная жизнь для британской элиты никогда не играли такой роли, как немецкая литература и культурная жизнь для влиятельных элит Германии — в противоположность «образцовому» этосу Сесила Родса, позже изучавшемуся даже в гитлеровском Союзе немецких девушек. В Британии уже при подготовительном обучении (на которое ориентировались воспитатели немецких вождей нацизма) сознательно и систематически, самым методичным образом подавлялась именно автономия личности, именно гениальность индивида-творца. Для британского истеблишмента самореализация креативной личности никогда и ни в какое время не была культурным идеалом. Своих Байронов, своих Шелли этот истеблишмент систематически превращал в изгоев. Такое подавление всего, что так восхищало в Англии немецких классиков и романтиков, подавление интереса ко всему человеческому, присущего гению какого-нибудь Шекспира, — все это было ценой, которую империалистическая Англия с величайшей готовностью платила за воспитание своих вождей, за их способность покорить мир.

В свою очередь в Германии, сотрясаемой кризисами, образованная буржуазия почти безоговорочно отказалась от привычного ей идеала гуманистической самореализации (в свое время возникшего в качестве, так сказать, «мятежа» против догм двора и церкви) — отказалась, чтобы, мобилизовав мелкобуржуазный конформизм в форме национал-социализма, избежать собственного деклассирования и пролетаризации. Буржуазия Центральной Европы, ощущавшая близость экономического кризиса и, в частности, панически боявшаяся потерять свой статус, смотрела на гуманистическое культурное наследие как на балласт, мешающий ей защищать интересы своего класса. Такая ситуация порождала агрессивность в обществе[732] — вплоть до того, что люди были готовы к смерти и убийству. И тут — в качестве приема обороны в классовой борьбе — возникала идея направить классовую зависть в другую сторону — в сторону расовой борьбы. Идеология расовой борьбы формировалась прежде всего с помощью инстинктов и лишь во вторую очередь с помощью рациональных аргументов. Национальная, «фёлькише» политика в этот период рассматривала «яд интеллектуализма, либерализма» (как это уже давно повелось в Англии) как угрозу для власти и ассоциировала его чуть ли не с «господством черни».[733] В этой ситуации социальный инстинкт самосохранения велел буржуазии пожертвовать доводами разума. Необходимо было согласиться на «мышление кровью», ставшее частью официальной идеологии Третьего рейха. Страх буржуазии потерять свой статус заставил ее пожертвовать и свойственной образованным людям гордостью наследием классиков с их традиционным уважением к разуму. В результате обращение немцев к английской модели — не обремененной идеализмом образованности — оказалось совершенно естественным.

Во время этой агонии немецкого образованного бюргерства Эрнст Вильгельм Эшман[734] с особой настойчивостью рекомендовал немецкому обществу, уже уставшему от гуманизма и демократии, английские методы формирования вождей — именно в силу британской антиинтеллектуальности. Эшман заявил, что он не уверен, является ли отставание английских студентов первого семестра от немецких[735] (или французских) студентов недостатком.[736]«Пространство духовного [в Англии] не так обширно, как на континенте».[737] Эту столь точную констатацию Эшман подал как пример для подражания.

Английское начальное образование в середине XIX в. было худшим в Западной Европе — правительство давно уже не интересовалось образованием как таковым, а островной этноцентризм придавал ему ограниченность. (Так, в 1914 г. в Кембридже история Европы — кроме древнегреческой и римской — вообще не входила в программу экзаменов для младших курсов.) Но в Германской империи недостатки английского образования расценивались именно как «основа расовой гордости и тем самым — как основа неистощимой национальной энергии [англичан]». Англоманы вильгельмовских времен понимали, что объективное восприятие мира и своего положения в нем вряд ли может пойти на пользу национальным интересам народа, нацеленного на завоевание мирового господства.[738] Напротив, в период стабилизации Веймарской республики немецкий англист-гуманист Вильгельм Дибелиус увидел в «недостатке способности к образованию» у английского народа не достоинство, а изъян: «Слабо развитая интеллектуальность — черта, характерная именно для Англии, вследствие которой народным идеалом может стать джентльмен без какого-либо налета интеллекта».[739]

Видный британский историк Тревельян писал об отношении англичан к народному образованию следующее: «Обучение народа — это причуда, подходящая для усердных иностранцев… которым недостает нашего превосходства в характере и нашего положения в мире». Англичанин Г. Спенсер утверждал, что «преподаватель физкультуры… по всей вероятности является… смесью филистера и варвара».[740] Именно подобные качества вызывали зависть в империалистической Германии. Карл Петерс с удовлетворением отмечал, что в Англии «даже в университете… в основном учат футболу, крикету и гребле, а спортивная ловкость преподавателя ценится выше, чем образованность»;[741] учащиеся же пребывают в «наивном неведении… насчет всего, что не относится к Англии».[742] И уж если английское воспитание отражало «здоровый» мир английской буржуазии,[743] значит, такое воспитание обязательно должно было исцелить и недуг грядущего социального деклассирования немецкого бюргерства.

Ведь те, кто еще в первую мировую войну гордился своим гуманизмом, заявляя, что «быть немцем —…значит серьезнее относиться к духу, чем к жизни»,[744] теперь начали воспринимать гуманизм, в том числе и гумбольдтовский, как тягостное бремя. Как бремя героического императива, а то и как почву для появления таких нарушителей дисциплины и порядка, как брат и сестра Шолль, которые восемь лет спустя выступили со своей «Белой розой». Особое недовольство вызывала гумбольдтовская традиция немецкого университета: «немецкому университету до сих пор [1935 г. ]…не хватало… воспитательного элемента», т. е. муштры. Ведь все-таки «задача университета прежде всего заключается в воспитании[745]».[746] В 1943 г. Роланд Фрейслер, приговоривший к смерти профессора Курта Хубера за подстрекательство студенческой молодежи к бунту, возглавляемому «Белой розой» брата и сестры Шолль, также настаивал, что «университетский профессор должен… воспитывать… вверенную ему… молодежь».[747]

Английская университетская традиция, наоборот, не вызывала никаких нареканий, поскольку занималась именно воспитанием молодежи и уж точно не могла вдохновить студентов на создание какой-нибудь «Белой розы». «Английский студент не ищет мировоззрения, а хочет стать воспитанным», — с удовлетворением отмечал репортер «Volkischer Beobachter» Ханс Тост. «Education» означает воспитание — понятие, вытеснившее с тех пор в немецком языке понятие «образование» (Bildung), которого нет в английском. Ведь образование имеют лишь некоторые, а большинство его не имеет. Зато воспитания «вкусили» все. Отказ от «идеалов» образования привел к конкретным достижениям, предшествующим «экономическим чудесам». Гуманизм же, напротив, приносил в борьбе за существование больше вреда, чем пользы.

Итак, Эшман самым настоятельным образом рекомендовал образованным бюргерам (уставшим сначала от гуманизма, а вскоре и от гуманности) проверенную опытом, эффективную английскую модель. Эшман подчеркивал, что английский университет не служит для научных исследований, то есть не призван давать знаний для ума:[748] главный его приоритет в Англии — выполнение воспитательной миссии во имя формирования «слоя вождей, мыслящего и действующего единообразно».[749] Эшман особо отмечал заслуги доктора Томаса Арнольда, создателя нынешней системы паблик-скул, который сумел воспитать подрастающих вождей одинаковыми, и тем самым предотвратил «разлад», грозивший нации. А «разрушительное… воздействие этого унифицирующего воспитания на отдельных людей с более тонкой организацией, таких, как Перси Биши Шелли», нисколько не уменьшало восхищения этого образованного мужа (который чувствовал себя очень уверенно, находясь под защитой авторитарного «гляйхшальтунга»). Ведь разве образцовая Англия не позволяла, причем с готовностью, ломать чувствительные натуры — во имя единообразия и закалки вождей?[750] В конце концов, «реальная жизнь» по своей сути была гораздо ближе буржуазии, а главное — более любима и дорога, чем идеализм. (Не случайно в окрепшей буржуазной среде возникла поговорка: «Тут никакой Шиллер не поможет» («Das hilft einem kein Schiller nicht»).)

И потому одна из самых настоятельных рекомендаций Эрнста Вильгельма Эшмана, в 1935 г. указывавшего Германии на великий английский образец, звучала так: «В английской паблик-скул тот, кто не способен постоять за себя, неминуемо погибает… в этом отношении [паблик-скул]…является отражением реальной жизни». Таким образом, Эшман предлагал отказаться от идей Фридриха Шиллера и вернуться к атмосфере пресловутой Карлс-шуле, в которой последний подвергался жестоким притеснениям. (Эшман, видя, как другие страны пытаются подражать английским паблик-скул, сильно сожалел, что этим подражателям не хватает такого понимания реальной жизни.[751]) «Если что бросается в глаза в паблик-скул, так это жесткость», — с гордостью отмечал он — и резюмировал: «Кто прошел через паблик-скул… может всю оставшуюся жизнь рассматривать как отдых».[752] Но многие паблик-скул-бойз «уже никогда не оправятся от пережитого здесь», — констатировал один британский автор в 1960-е годы.[753] Эшман считал, что ситуация, сложившаяся в Германии в 1935 г., требовала создания воспитательных заведений по английскому образцу. Английский властитель с его «жесткостью…принципом единообразия…командным духом и вождистской основой»[754] должен был стать примером для немцев. Таким образом, вождистский принцип, возникший в коллективах, где «всех вынуждают быть одинаковыми… где насаждают командный дух… и подавляют индивидуальные притязания», стал примером для Германии.[755]

При таком воспевании «гляйхшальтунга», позволяющего максимально упрочить положение образованного буржуа, вполне логично, что Эшман[756] уделяет особое внимание главным английским «гляйхшальтерам», директорам паблик-скул, и тому влиянию и авторитету, которые они имели в общественной жизни Англии.[757] Ведь «наставники часто по своей натуре являются истинными вождями, им не обязательно быть выдающимися учеными».[758] Эшмана восхищало, что в Англии воспитание неотделимо от формирования вождей. Он восхищался и слоем вождей, «который обеспечивает единство нации, пронизывая все сословия… и преобразует силовые импульсы, исходящие от великих исторических вождей, в решения». «Английское воспитание прививает дисциплинированность, качества вождя и командный дух… и поэтому эти свойства отличают весь правящий слой».[759]«Здесь вызывают интерес только черты, характерные для структуры английской системы формирования вождей… — часто при почти не диктаторском руководстве».[760]

Для реализации воли к власти в рамках того, что называли «прусским» [национальным] социализмом, требовалась (кроме «философского» ницшеанства) именно проверенная, практическая модель — модель империализма, успешно осуществленная на практике: «Нам нужна жесткость, нам нужен… класс социалистических природных вождей… — власть, власть и еще раз власть. Планы и замыслы — без власти ничто… без нее не удастся добиться добровольного повиновения»[761] (из работы Шпенглера «Пруссачество и социализм»).

Обращение к английскому опыту было далеко не новым делом для немецкой практики. (Временный) переезд в Англию (в 1852–1853 гг.) некогда оказал «глубокое и плодотворное влияние… на мировоззрение» немецкого «фёлькише» культуролога Пауля де Лагарда,[762] которого Альфред Розенберг почитал как «провидца» и одного из предшественников национал-социализма.[763] Лагард «завидовал англичанам, восхищался ими и впал… в некую… англоманию». Да, он имел намерение эмигрировать в Англию,[764] к «самым чистым представителям германской нации — англичанам».[765]

Глава 7

Хьюстон Стюарт Чемберлен — британский провидец, пионер и пророк третьего рейха

Англичанин, для которого Англия стала недостаточно английской — и потому он сделался немцем

Для X. С. Чемберлена (1855–1927) Англия — после того как ее политика подверглась либерализации — перестала в достаточной мере быть страной «расы господ». И в результате гитлеровец Альфред Розенберг получил возможность с удовольствием цитировать его слова: «Кто говорит в Германии о республике, по тому плачет веревка».[766] Образцовый английский джентльмен Хьюстон Стюарт Чемберлен так страшился революции, что еще в 1890 г. «чистил свой револьвер» посреди императорской Вены. Ему очень подходила царившая там духовная атмосфера — атмосфера, в которой инстинктивному началу в человеке уделялось больше внимания, чем разумному.[767] Эта атмосфера укрепляла его культурный пессимизм, порождаемый паническим страхом социального краха.

Источник вдохновения Хьюстон Стюарт Чемберлен нашел в сочинениях Томаса Карлейля и в созданном им образе «расы господ». Смотря на мир с этой точки зрения, он (в 1895 г.) видел в массе английского народа (как позже Гитлер) «скотские лица крестьян… убогие, отражающие все пороки негодяйские лица рабочего класса».[768] Что касается интеллектуалов, то, согласно представлениям Чемберлена, «одни будут становиться все умнее, другие же впадут в состояние хуже скотского»[769] (поколение спустя Гитлер в разговоре с Раушнингом высказывал такие же суждения). При этом Чемберлен хвалил старую добрую Англию, в которой, — выполняя функции абсолютной власти — «железной рукой управляет невидимый, безликий образ, подавляющий всякое выражение личных взглядов, угрожающих государству».[770] Ведь свобода, по его мнению, вовсе не является естественным правом. Декларацию прав человека вообще надо выбросить в корзину для бумаг — это «парламентская писанина», «пустые слова».[771] Лишь сила дает право на свободу, и тут нельзя сказать лучше Карлейля: «сила — это право» («Might is Right»). Только раса, способная создать государство, может быть свободной. И германцы готовы быть свободными:[772] ведь они «достаточно сильны, чтобы приказывать… достаточно горды, чтобы повиноваться, и едины в своей воле».[773] Приобрести свободу может лишь тот, кто готов к ней. А такую подготовленность дает повиновение. При этом Чемберлен ссылался на «загадочные слова Карлейля: «Повиновение дает свободу»».[774]«Простой человек нуждается в господине, чтобы тот разговаривал с ним как с рабом». Рассуждая в таком духе и основываясь на тезисах Чемберлена, рейхсляйтер Альфред Розенберг (задолго до провидения Джорджа Оруэлла «Freedom is Slavery» («Свобода — это рабство»)) пришел к выводу, что демократия Франции на деле является «фабрикой рабов».[775]

По примеру Чемберлена Розенберг утверждал: «Господство Англии основано на четком различии между кастами… на неравенстве людей… Эта антидемократия… и вывела Великобританию на путь к мировому господству».[776] Ведь именно Чемберлен настаивал на том, что властью можно обладать только по праву рождения, а не по прихоти народной воли.[777]«Парламентаризм — главное зло нашего времени», — предупреждал в 1917 г. Чемберлен.[778] Таким образом, Хьюстон Стюарт Чемберлен принадлежит к последним «непоколебимым» («die-hards»), к тем, кто не смог смириться с лишением Палаты лордов власти в пользу народного представительства (1912).

[709] Ludwig Marcuse, «Der deutsche Kampfgegen den deutschen Idealismus»: Die Sammlung, XII (Amsterdam, 1934), S. 647IT, zitiert bei Franz Schonauer, Deutsche Literatur im Dritten Reich (Olten und Freiburg im Breisgau, 1961), S. 163.

[710] Jarrell C. Jackman & Carla M. Borden, The Muses flee Hitler. Cultural transfer and adoption 1930–1945 (Washington, 1983), p. 31.

[711] John Stuart Mill, On Liberty (reprint New York, 1974), p. 54f; Matthew Arnold, Lectures and Essays in Criticism (1865) (reprint Ann Arbor, USA, 1968), p. x, 111, 113; Ernest K. Bramstead, Aristocracy and the Middle Classes in Germany. Social types in German literature 1830–1900 (Chicago, 1966), p. 222; Strobl, p. 81.

[712] Jochen Schmidt, Geschichte des Genie-Gedankens in der deutschen Literatur, Philosophic und Politik 1750–1945 (Darmstadt, 1985), Band II, S. 205; vgl. D. Schoenebaum, Hitler's Social Revolution. Class and Status in Nazi Germany (New York, 1980), S. 21 und Leppert-Fogen, Die deklassierte Klasse. Studien zur… Ideologic des Kleinburgertums (Frankfurt, 1974), S. 233, 235f, 238; Erich Fromm, Fear of Freedom (London, 1963), pp. 211–214, 219; Wernwr Sombart, El burgues (Madrid, 1979), pp. 183, 210, 228; David Riesman, Die einsame Masse (Hamburg, 1958), p. 260; Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. Индивидуализм и мещанство. Т. I. СПб., 1911. С. 18; Franz Schauwecker, «Hitler, der geniale Spiesser», zitiert in: Otto-Ernst Schuddekop, Revolutions in our Time. Fascism (New York, 1973), p. 185.

[713] Bramstead, p. 233; Matthew Arnold, Culture and Anarchy (London, 1869).

[714] Cf. John Stuart Mill, On Liberty, p. 55.

[715] Ernst Wicklein, Vorwort zu: Thomas Carlyle, Helden und Heldenverehrung (Jena, 1922), S. 3.

[716] Terry Cook, «George A. Parkin and the concept of Britannic idealism»: Journal of Canadian Studies, X, Nr. 3 (1975), p. 22.

[717] Jochen Schmidt, Geschichte des Genie-Gedankens in der deutschen Literatur, Philosophic und Politik 1750–1945 (Darmstadt, 1985), Band I, S. 452, 466; Band II, S. 169.

[718] Arthur Schopenhauer, Die Welt als Wille und Vorstellung (Wiesbaden, 1949), S. 452f; Schopenhauer, Parerga und Paralipomena (Wiesbaden, 1947), Bd. II, S. 258; Jochen Schmidt, Band II, S. 205; vgl. D. Schoenebaum, Hitler's Social Revolution. Class and status in Nazi Germany 1933–1939 (New York, 1980), p. 21 und Leppert-Fogen, Die deklassierte Klasse. Studien zur… Ideologic des Kleinburgertums (Frankfurt, 1974), S. 233, 235f, 238 sowie Erich Fromm, Fear of Freedom (London, 1963), S. 211–214, 219; Werner Sombart, El burgues (Madrid, 1979), p. 183, 210, 228; David Riesman, Die einsame Masse (Hamburg, 1958), S. 260; Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. Индивидуализм и мещанство. Т. I. СПб., 1911. С. 18.

[719] Hans F. К. Gunther, Ritter, Tod und Teufel. Der heldische Gedanke (Munchen, 1928, third edition), S. 149.

[720] James M. Rhodes, The Hitler Movement. A modern millenarian revolt (Stanford, 1980), p. 146.

[721] Joseph Eichendorff, «Krieg den Philistern»: Neue Gesamtausgabe, Band IV (Stuttgart, 1978), S. 520, 536.

[722] Clemens Brentano, «Der Philister bevor, in und nach der Geschichte», Ausgewahlte Werke, III (Leipzig, 1908), S. 70, 72, 75f, 78.

[723] Ludwig Tieck's Schriften, Zehnter Band (Berlin, 1828), S. 62, 65f, 182, 374: «Prinz Zerbino».

[724] Eugen Gottlob Winkler, Briefe (Bad Salzig, 1949), S. 72, zitiert in: F. Schonauer, Deutsche Literatur in Dritten Reich (1961), S. 142.

[725] Wolfgang Fritz Haug, Die Faschisierung des burgerlichen Subjekts. Die Ideologic der gesunden Normalitat (Berlin, 1986), S. 123, zitiert «Kinder-Flugblatt» «Fur Alle» (Herbst, 1934?): Beilage zum «Hauslichen Ratgeber» des Beyer-Verlags (Leipzig).

[726] Christian Petry, Studenten aufs Schafott. Die Weisse Rose und ihr Scheitern (Munchen, 1968), S. 53, 153–155, 163; Inge Scholl, Die Weisse Rose (Frankfurt, 1953), S. 28.

[727] Geoffrey Cressik (Editor), The Lower Middle Class in Britain, 1870–1914 (London, 1977), p. 94, quoting Walter Matthew Gallichan, The Blight of Respectability (London, 1897), pp. 3, 6, 56.

[728] Bramstead, Aristocracy and the Middle Classes (1966), p. 222.

[729] Hannsjoachim W. Koch, Geschichte der Hitlerjugend (Percha, 1975), S. 224, zitiert G. Stark, Schuldramen unserer Klassiker (Bamberg, 1935), S. 7; Friedrich Lange, Reines Deutschtum. Grundzuge nationaler Weltanschauung (Berlin, 1904), S. 386f.

[730] Max Hildebert Boehm, Der Sinn der humanistischen Bildung (Berlin, 1916), S. 52, 54f.

[731] Ernst Krieck, Nationalsozialistische Erziehung (Leipzig, 1933), S. 134f; Jean Neurohr, Der Mythos vom Dritten Reich (Stuttgart, 1957), S. 258.

[732] Jochen Schmidt, Geschichte des Genie-Gedankens, Band II, S. 221.

[733] Georg Schott, Houston Stewart Chamberlain, der Seherdes Dritten Reiches (Munchen, 1934), S. 8.

[734] Эрнст Вильгельм Эшман (1904—?) — нем. писатель, философ и историк культуры.

[735] До 1917 г. в Англии степень доктора вообще не присуждалась. Желающие получить ее вынуждены были отправляться в другие страны, например, в Германию (прим. автора).

[736] E. W. Eschmann, «Englische Fuhrerbildung»: Die Tat, XXVII, Heft 3 (Juni 1935), S. 164.

[737] Ibid., S. 175.

[738] Carl Peters, England und die Englander (Hamburg, 1915), S. 154; G. M. Trevelyan, History of England, Vol. III (Garden City, New York, 1952), p. 254; Raphael Samuel, Patriotism. The making and unmaking of British national identity (1989), p. 11.

[739] Wilhelm Dibelius, England, Halbband II, S. 165.

[740] H. J. Spencer, in Contemporary Review of July, 1900, p. 115, quoted by Mack, pp. 215f.

[741] Dibelius, S. 88; Trevelyan, History of England, III, p. 194, 254.

[742] Carl Peters, England und die Englander, s. 207.

[743] Eschmann, «Englische Fuhrerbildung»: Die Tat, XXVII, Heft 3 (Juni 1935), s. 168.

[744] Max Hildebert Boehm, Sinn der humanistischen Biidung (Berlin, 1916), S. 52.

[745] Так, в 1938 г. в немецких университетах остался всего 71 % профессоров от уровня 1931–1932 гг. (прим. автора).

[746] Eschmann, S. 176; David Schoenebaum, Hitler's Social Revolution. Class and status in Nazi Germany 1933–1939 (New York, 1980), S. 244.

[747] Clara Huber, Kurt Huber zum Gedachtnis: «…der Tod war rucht vergebens» (Munchen, 1961), S.45.

[748] Thost, Als Nationalsozialist in England (Munchen, 1939), s. 79; Eschmann, «Englische Fuhrerbildung»: Die Tat, XXVII, Heft 3 (Juni 1935), s. 176.

[749] Ibid., S. 178.

[750] Ibid, S. 173.

[751] Ibid., S. 174; Thomas Hughe, Tom Brown's Schooldays, p. viii: Introduction by Andrew Sanders.

[752] Eschmann, S. 174.

[753] Anthony Sampson, Wer regiert England? Anatomic einer Fuhrungsschicht (Munchen, 1963), S. 202, zitiert Brian Ingtis (Hrsg.), John Bull's School-Days (1961).

[754] Eschmann, «Englische Fuhrerbildung»: Die Tat, XXVII, Heft 3 (Juni 1935), S. 172.

[755] Ibid., S. 175.

[756] Ibid., S. 42.

[757] Ibid., S. 172; Reinhard Spritzy, So haben wir das Reich verspielt (Munchen, 1986), S. 157.

[758] Eschmann, «Englische Fuhrerbildung», S. 165.

[759] Ibid., S. 167, 169.

[760] Ibid., S. 165.

[761] Oswald Spengler, Preussentum und Sozialismus (Munchen, o. J.), S. 98f.

[762] Paul de Lagarde, Deutscher Glaube, deutsches Vaterland, deutsche Biidung (Jena, 1914), S. iv.

[763] Fritz Stern, Kuiturpessimismus als politische Gefahr (Stuttgart, 1963), S. 122f.

[764] Ibid., S. 42.

[765] Doris Mendlewitsch, Volkund Heil. Vordenker des Nationalsozialismus im neunzehnten Jahrhundert (Rheda-Widenbruck, 1988), S. 14.

[766] H. S. Chamberlain, Briefe (Munchen 1928), Band I, S. 248 (20. September 1914); Alfred Rosenberg, Houston Stewart Chamberlain als Verkunder und Begrunder einer deutschen Zukunft (Munchen, 1927), S. 53; Houston Stewart Chamberlain, Mensch und Gott (Munchen, 1921), S. 13; Wilhelm Vollrath, Thomas Carlyle und Houston Stewart Chamberlain, Zwei Freunde Deutschlands (Munchen, 1938), S. 22, 24, 94; Georg Schott (Hrsg.), Houston Stewart Chamberlain, der Seber des Dritten Reiches (Munchen, 1939), S. 30: Chamberlain, «Der Wille zum Sieg» (1916).

[767] Geoffrey Field, Evangelist of Race. The Germanic vision of Houston Stewart Chamberlain (New York, 1981), p. 112, 92.

[768] Houston Stewart Chamberlain, Briefe (Munchen, 1928), Band I, S. 261: an Graf Zeppelin vom 30. November 1915; Henry Picker, Hitlers Tischgesprache im Fiihrerhauptquartier 1941_1945 (Stuttgart, 1963), S. 244.

[769] Ibid., S. 31, 32: Brief vom 15. November 1895.

[770] Ibid., S. 21: Brief an Professor Christian von Ehrenfels vom 7. November 1894.

[771] H. S. Chamberlain, Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts (Munchen, 1904), Band I, S. 335, 337, II, S. 854.

[772] H. S. Chamberlain, Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts (1904), Band I, S. 503; Winfrid Schuler, Der Bayreuther Kreis (Munster, 1971), S. 257.

[773] Chamberlain, Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts (Munchen, 1904), Band I, S. 150.

[774] Houston Stewart Chamberlain, Demokratie und Freiheit (Munchen, 1917), S. 70.

[775] H. S. Chamberlain, Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts (Munchen, 1904), Band II, S. 576; Alfred Rosenberg, Chamberlain als \ferkunder, S. 43f.

[776] Ibid., S.41, 43f.

[777] Geoffrey Field, Evangelist of Race, p. 373.

[778] H. S. Chamberlain, Demokratie und Freiheit, S. 70.