Английские корни немецкого фашизма: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Именно при Дизраэли расовая основа национального единства и империализма сделалась очевидной. Упор теперь делался на «традиции британской расы» — причем особую ценность представляли голоса рабочих. В результате «расовый инстинкт» связывал британцев сильнее, чем классовый. Распространение избирательного права на британских рабочих совпало по времени с популяризацией империализма в Англии.[505] (Например, Джозеф Чемберлен[506]«как представитель британской расы» мотивировал свои политические цели надпартийными и «национальными интересами».[507]) В результате у англичан действительно укреплялось сознание принадлежности к «имперской расе» и национальное единство. И это же расистское сознание своего превосходства служило для узаконивания британского империализма. Ведь именно Дизраэли сделал королеву Викторию «императрицей Индии» (1877).

Дизраэли прежде всего объявил, что партия консерваторов является выражением идеи национального единства, а ее деятельность имеет общеимперское значение. Для этого он сумел придать партии тори национальную направленность, представить дело так, будто она стоит выше классовых интересов. Ведь благосостояние рабочих должно было считаться вопросом не менее важным, чем сохранение империи. Своим рабочим избирателям Дизраэли рекомендовал улучшать социальное положение вместо того, чтобы принимать активное участие в политике: «Вы станете… имперской страной [sic], в которой ваши сыны достигнут высочайших традиций и будут внушать миру уважение…» Дизраэли еще задолго до национал-социалистов Гитлера обращался к непривилегированным классам, заявляя: «Содействие [даже] самого простого человека [позже сказали бы: «соотечественника», Volksgenosse] будет… эффективным».[508]

В программной речи, произнесенной в Хрустальном дворце 24 июня 1872 г., Дизраэли подчеркивал достоинства своей модели «расового единства»: «…Рабочий класс Англии особенно горд тем… что принадлежит к империи, он полон решимости хранить… свой imperium, величие и империю Англии… Рабочий класс Англии… — английский до мозга костей, он отвергает политические принципы космополитизма». Эта речь была названа «часом рождения империализма как внутриполитического лозунга», поскольку она открывала радужные перспективы для «среднего человека». Наконец-то нашел себе приложение инстинкт повелевать, присущий обывателю. (В Лондоне не было ни одного нищего, который не называл бы буров иначе, чем «наши мятежные подданные»).[509] Почти половина рабочего класса Британии голосовала за консерваторов даже в период между двумя мировыми войнами. Во всяком случае, память о Дизраэли и в XX веке осталась «дорога массам» — именно благодаря тому, что его империализм ассоциируется с улучшением социального положения рабочих. К тому же британский рабочий «по рождению» получил священное право на огромные незаселенные пространства империи. (Министр по делам Британской Индии Леопольд Эмери восхвалял имперскую идею как способ «зажечь воображение рабочего люда». Ведь империализм охватил и партию лейбористов, как отметил Маккензи.) Эти уступки рабочему классу служили популяризации империализма и упрочению существующего общественного порядка. Дизраэли «открыл души англичан для осознания свободной [для них] империи». (Англичане воспитывались в духе абсолютного подчинения. «Не думай о себе, а думай о своей стране и своем работодателе. Самоотречение окупается всегда», — учил бойскаутов их лидер и основатель.)[510]

И как раз этой империи, как заявлял Дизраэли, грозит опасность со стороны либерализма[511] — не говоря уже об угрозе со стороны русских (русских «медведей»), которых он заклеймил как «монгольскую расу».[512] При нем Россия, как известно, сделалась главным объектом британской политики на Востоке, ставшей еще более агрессивной, а английский консерватизм приобрел империалистическую ориентацию.[513] Дизраэли систематически внедрял в сознание англичан империалистические убеждения как подчеркнуто «национальные» — начиная со своего программного романа «Танкред» (1848), в котором ветхозаветная идея избранности интерпретировалась в расистско-биологическом духе. «После его смерти… даже его противники были вынуждены идти путями, которые указал он», — такой вывод делается в немецкой публикации времен национал-социализма,[514] описывающей положение в Англии. Но это замечание было справедливо и для Германского рейха Адольфа Гитлера. Там еще в 1937 г. идеализировали Дизраэли.[515]

В ответ на возмущение действиями Османской империи (поддерживаемой Англией), которая устроила резню болгар, посчитав их «подрывным» элементом, Дизраэли в 1876 г. попытался приуменьшить значительность происходящего, заявив, что 12 000 жертв (на 370 000 жителей Болгарии) — нельзя назвать геноцидом[516] — «…пока Англией правят английские партии, правят в соответствии с принципами, на которых возведена наша империя». Ведь «наш долг — в этот критический момент [резни болгар] сохранить imperium Англии».[517] Даже почитатель Дизраэли, Эме Уингфилд-Стратфорд, отмечает, что «лорд Биконсфилд… оправдывал свою политику более интересами Англии, чем честью [Англии]».[518] Дизраэли никогда не руководствовался «гуманными побуждениями», «душевные порывы «гуманности» были ему ненавистны», — констатировал в 1916 г. автор «Английского завета, который Дизраэли оставил Германии», сожалея, что государственные мужи Германии (пока еще) не следуют его примеру…[519] Ведь Дизраэли, — напоминает этот англоман вильгельмовских времен, — «почитал в англичанах именно то, что не нравится массе: аристократическую волю» к власти, присущую расам господ. «Будучи евреем… Дизраэли находил совершенно естественным, что в «правах англичанина» есть нечто лучшее, чем в правах человека», — подчеркивает Ханна Арендт.[520] И собственное его признание совершенно недвусмысленно: «Что касается нетерпимости — у меня нет никаких возражений против нее, если это элемент силы. Долой политическую сентиментальность!»[521] — на жаргоне нацистского рейха это выражение звучало бы как «слюнявый гуманизм». Героя романа Дизраэли, афоризмы которого выражают расистско-империалистические убеждения подобного рода, одна из самых авторитетных «Историй английской литературы» характеризует как «исполненного мудрости». В «Истории английского патриотизма», восхваляющей Дизраэли, отмечается, что «…любовь Биконсфилда к Англии, его патриотизм проявлялись в том, что он отстаивал интересы своей родины — без оглядки на принципы: политику не должны определять никакие идеалы, кроме идеалов скотов или хозяйственников.[522] Ради процветания Англии он был готов закрыть глаза на тиранию и несправедливость».[523] Этот же историк, пишущий об английском патриотизме, поясняет, что такой подход был следствием приоритета расы: «…Дизраэли был способен доводить следование расовой доктрине до опасных крайностей. Этой доктриной… объясняется та нехватка сочувствия малым нациям, которая порой темным пятном ложится на его политику».[524]

Такое отношение к малым народам стало традицией. Оправдывая выдачу Адольфу Гитлеру Чехословакии, британская пресса в 1938 г. писала: «Малые нации должны вести себя как малые»[525] (это о требовании сохранять верность союзным обязательствам перед ними). Точно так же звучит один из принципов внешнеполитической концепции фюрера британских фашистов сэра Освальда Мосли. И сам Гитлер напоминал в одной из своих речей, что он — фюрер немецкого народа (только и единственно); с него довольно бессонных ночей, которые он посвящает благу единственно немецкого народа; о благе других народов пусть заботятся их государственные деятели… Именно в этой связи он мог бы сослаться на слова Иммануила Канта о моральных установках образцового англичанина: «Но чужестранец… всегда может умереть на навозной куче, так как он не англичанин, то есть не человек».[526]

И если Гитлер и его идеи в 1936–1939 гг., в решающие годы создания военного потенциала Третьего рейха, встречали столь широкое понимание — и чуть ли не одобрение — у видных государственных мужей Англии, если его дело они инстинктивно воспринимали как вполне «понятное», то здесь явно не обошлось без унаследованного ими этноцентризма и расизма «расы господ». Англичане считали, что им, как и древним римлянам эпохи Августа, «досталось преимущественное право завоевывать и приказывать. Пусть другим… остаются искусство, наука и философия» (1895).[527]

Глава 5

ВОСПИТАНИЕ РАСЫ ГОСПОД В БРИТАНИИ

Муштра элиты из элит

В самый канун первой мировой войны «История английского патриотизма» гордо заявляла, что «английский темперамент усвоил… такие черты, как готовность повелевать и терпение, чтобы подчиняться». В Англии были настолько уверены в неотразимости своего превосходства в глазах других народов, что Британский совет, занимающийся пропагандой английской культуры, в 1943 г. распространил в Иране следующий текст (явно рассчитывая на его привлекательность): «Юноша, покидающий английскую паблик-скул в постыдном неведении даже начатков полезных знаний… неспособный говорить ни на каком языке, кроме собственного, — а писать и на нем умеющий лишь кое-как, — для которого благородная литература его страны, равно как вдохновляющая история его пращуров, во многом остается книгой за [семью] печатями… тем не менее выносит из школы кое-что бесценное: мужской характер… привычку повиноваться и приказывать… Вооруженный таким образом, он выходит в мир и вносит достойный мужчины вклад в покорение Земли, в управление ее дикими народами [sic] и в строительство империи» — «вполне сознавая собственные добродетели и очень мало [сознавая] собственные слабости».[528]

Так, например, Эдмонд Уорр, директор Итона в 1885–1905 гг.,[529] ставил здоровое тело намного выше здорового духа. «Пока казалось, что мир специально создан, чтобы быть Британской империей…», Итон не давал поводов для критики. Он являлся самой известной паблик-скул и выращивал для империи вице-королей и прочих правителей. Воспитатели (masters) в подобных школах де-факто были воинствующими священнослужителями. Они были склонны подавлять все, что не соответствовало «духу» общности, культивируя тем самым «гляйхшальтунг»[530] во имя имперского патриотизма.

В блистательные для Англии времена (например, в 1873 г.) многие в стране считали, что, несмотря на «некоторую брутальность… грубое невежество и определенный снобизм… типичный мальчик из паблик-скул является благородным животным, лучше которого и быть не может».[531] А в 1918 г., в период кризиса империализма, кое-кто из англичан уже стал называть этические нормы, насаждавшиеся в паблик-скул, своими именами: «[Там] царит единогласие… проистекающее из подавления индивидуальности, избыток классового чувства и отсутствие духовных ценностей, а также антиинтеллектуализм, жестокость и отвращение к работе».[532]«Чувствительных мечтателей принуждают подавлять свое воображение». Паблик-скул «единодушно обвиняли в том, что они вытравляют рыцарский дух… заменяя его жесткостью… учат ненавидеть мечтателей (которые в этом мире ни на что не годятся) и вообще представляют собой источник филистерского практицизма [примата практицизма]».[533]

Но именно такие методы воспитания будущих повелителей до сих пор находят свое признание, поскольку «они исключают свободу мальчиков… подчеркнуто ставят характер выше интеллекта, воспитывают лояльность к сообществу [здесь умалчивается, что речь идет о расовом и классовом сообществе] и… создают вождей империи, верящих в свою миссию и не анализирующих ее», — утверждал Эдвард Мэк, занимавшийся историей этих английских привилегированных частных школ.[534] Этот же автор замечал, что воспитывать джентльменов такого рода — значит формировать «несведущих и часто жестоких снобов, единственное занятие которых — защита господства высших слоев»; это значит формировать невежественных «мужчин, способных говорить свысока, одеваться… с учетом тех формальностей, что производят столь сильное впечатление на окружающих». Уже длинные панталоны и цилиндры учеников паблик-скул заставляли их выступать с важностью. Ведь «когда белый человек бросается бежать, на Востоке к нему враз теряют уважение… Ученикам не разрешается бегать за автобусом», — с восхищением отмечал нацист Ханс Тост в книге «Национал-социалист в Англии». И они учились «вести себя с той сдержанной отчужденностью, которая… сохраняет империю».[535]

Необходимость в «сдержанной отчужденности», которая помогает сохранять мировые империи, наглядно показал глава эсэсовских палачей Генрих Гиммлер, приведя следующий яркий пример: «Если ты шатаешься пьяным на глазах своих иноплеменных рабов, то разве ты создаешь впечатление, что это раса господ прибыла сюда?».[536] Правда, Гиммлер вполне отдавал себе отчет в том, что британские «джентльмены» намного опередили его соотечественников в своей «сдержанной отчужденности властителя» по отношению к туземцам, как, впрочем, и во всех остальных желательных для властителя манерах. «Для этого у нации должна быть счастливая история нации господ, длиной лет в триста-четыреста — как у англичан», — заявлял Гиммлер.[537]

Ведь английских джентльменов с детства учили не делать того, «что им не подобает», того, что считалось «неанглийским». Для них существовал «только один критерий — интересы правящего слоя Англии», — утверждал Эдвард Мэк.[538] Паблик-скул, заведения для воспитания британских вождей, обвиняли и в том, что они закрепляют кастовые границы и «запрещают [sic] имущим сочувствовать беднякам», отчего на них следует возложить долю ответственности за конфликты с рабочим классом.[539] В этом отношении нацистские «наполас» и школы имени Адольфа Гитлера были менее сословно замкнутыми. Ведь концепция коллектива в паблик-скул (например, в трактовке Монтегю Дж. Рэндалла, директора Винчестера в 1911–1934 гг.) даже во времена Гитлера основывалась на кастовом принципе. Монтегю Дж. Рэндалл твердо верил в элиту, принадлежность к которой обуславливалась расой и воспитанием. По его убеждению, на плечи англосаксов возложена миссия «жесткого контроля… над… более слабыми и отсталыми расами». И как все англичане стоят выше туземцев, так в самой Великобритании будущие вожди из паблик-скул стоят выше прочих британцев-обывателей. «Он видел в англосаксонской расе… вождей всего мира», а в тех, кто вкусил воспитания паблик-скул, — элиту этой элиты.[540]

(Песню «Мы элита нации и нация элит» для снятого в ГДР фильма «Верноподданный» по мотивам романа Генриха Манна, по сути можно было бы написать буквально на слова этого британско-имперского директора Винчестера; тогда режиссеру не пришлось бы сочинять эту песню, высмеивающую патриотические манифестации времен кайзера Вильгельма.)

Представление об имперской «миссии» Великобритании было для англичан совершенно естественным. Что касается внутренней политики, то «элита из элит», по крайней мере в теории, была убеждена, что ее функция заключается в «служении» подвластным ей людям. Рэндалл, например, как должное воспринимал «предназначение… обслуживать «низшее отродье…» [а не самих себя!], управляя им».[541]

Идея о миссии англосаксонской расы, избранной Всевышним, была сформирована под влиянием не одного только биологического социал-дарвинизма и прагматизма среднего класса — утверждалось, что у расовой политики были и религиозные и даже «поэтические» обоснования: «Сила, воинская энергия и вера» — нив коем случае не сентиментальность или гуманизм (который уже империалисты вильгельмовских времен расценивали как «слюнявый») — «были предназначены для завоевания империи… патриотизм, благороднейшее чувство мужчины, чувство, имеющее религиозное и поэтическое оправдание в его многовековой войне против социалистического интернационализма».[542]

Появившаяся в связи с рабочими «беспорядками»,[543] критика духа паблик-скул, поощряющего кастовые инстинкты, возымела очень ограниченное действие. Паблик-скул образца 1930 г. (и 1935 г.) продолжали культивировать снобизм по отношению к «чужакам» и презрение к более бедным школьникам. Эти школы формировали людей, «смотревших сверху вниз на всех, кто не входил в круг самых привилегированных лиц, на тех, кто не принадлежал к «нам»». Паблик-скул намеревались и впредь сохранять традицию «подавлять все, что не соответствует духу сообщества».[544] Существовала и идея «привить бедным идеалы паблик-скул» — «вот средство удержать их там, где следует: на их месте. Ведь лейбористская партия, которой недоставало влияния Итона [Итонской паблик-скул], была недостаточно патриотичной» — т. е. недостаточно «готовой подчинять индивидуума государству»,[545] отдельного человека — сообществу.

Уже после второй мировой войны в самой Англии отмечали, говоря об учебных заведениях: ученики «проявляют неприступную надменность… Итон прививает своим ученикам чувство превосходства… преувеличенное почтение к авторитету». Английские школы действительно воспитывали у учеников привычку подчиняться: «Ученики низшего ранга признавали за теми, у кого ранг был выше, право на власть [которой они вряд ли могли бы добиться в жизни] и осуществление таких дисциплинарных функций, как назначение «фагов» [младшие школьники, оказывающие услуги старшим], «префектов» [вид дежурного] — в зависимости от стажа; дежурные имели почти бесконтрольное право наказывать [причем с применением силы]; существовали и социальные преимущества, приобретаемые успехами на крикетных полях.[546] Уже с 1864 г. было хорошо известно, что в Итоне ученики низшего ранга «были низведены до положения забитых рабов… они были вынуждены подчиняться издевательским обычаям под угрозой ударов и пинков… Что бы ни позволил себе высший по рангу [ученик] по отношению к низшему — все получало одобрение со стороны общества», — к такому выводу пришла комиссия, занимавшаяся расследованием ситуации в паблик-скул.[547] Проблема «фаггинга» как формы рабства школьников привлекла к себе особое внимание после самоубийства ученика в Седбергской паблик-скул в 1930 г. Но даже тогда в прессе выступило больше защитников, чем критиков системы в целом.[548]

(Эта система приучала индивида «безропотно соглашаться» со всеми решениями власти, какими бы неправильными или несправедливыми они ему ни казались. Постулат, гласивший, что воспитание должно учить в том числе и привычке «сносить несправедливость молча», вполне соответствовал взглядам Адольфа Гитлера (1933).[549] Однако цитата, приведенная ниже, относится не к Третьему рейху, а к послевоенной Англии: «Общество, очень грубо обходящееся со своими детьми, оставляет в душе многих выпускников паблик-скул травму, от которой они никогда не излечатся».[550])

Ведь как мог кто-либо, даже узнав о самоубийствах, посягнуть на систему закалки и подготовки будущих властителей, уже столько раз испытанную при завоевании мира? В конечном счете, империя держалась на «самозабвенном повиновении высшим по рангу» (подобно тому, как повиновались «фаги» в паблик-скул, приравненные к киплинговским туземцам),[551] где свобода (в утилитаристском смысле) существовала «лишь для тех, кто достоин ее», а истинное равенство — для тех, кто его заслуживает. Единственным «истинным» братством могло быть братство «тех, кто однороден» (т. е. относится к одной расе и сословию) — совершенно в духе Итона.[552]

Практические образцы применения принципа фюрерства

«Для людей, подчиненных этой дисциплине с ранних лет… авторитет стал всеобщим принципом мышления». «Многие достойные особы», считавшие, что «авторитет составляет самую прочную основу веры, что готовность верить — благо, склонность к сомнению — зло, а скепсис — грех… и что если достаточно авторитетное лицо провозглашает, что надо верить, то для здравого смысла места уже не остается»,[553] процветали не только в 1866 г. Именно такие идеи проповедовал и Гитлер.

С 1870 г. «в качестве ведущего принципа в воспитании английской элиты прочно утвердилось мускулистое христианство».[554] Для этого нового откровения мышление, когда-то служившее основанием христианства, стало помехой, или же расценивалось как напрасная трата энергии… Так считал, к примеру, Томас Карлейль, предпочитавший энергичных «тихих предпринимателей» неэнергичным «шумным риторам и певцам». Авторитет же, ставший необходимостью для такой секуляризованной веры, воплощался в принципе фюрерства, в «диктатурах» наподобие той, какую установил энергичный губернатор британской Ямайки Эдвард Джон Эйр.[555]

При этом губернаторе в 1865 г. в ответ на недовольство народа, выразившееся в граде камней, бунтовских песнях и поджоге здания суда, 439 человек (включая набожного протестанта Джорджа Уильяма Гордона, который работал редактором газеты и осмеливался докучать властям своей критикой) было казнено в соответствии с законами о чрезвычайном положении. Еще 149 человек было казнено без обращения к этим законам; 600 мужчин и женщин было высечено плетьми — все это ради предотвращения восстания негров, подобного тому, которое вспыхнуло на Гаити в 1804 г. Общественное мнение Англии встало на сторону Эйра — особенно после того, как в 1866 г. лондонские ремесленники вышли на Трафальгарскую площадь под красными флагами, и над британской столицей нависла угроза беспорядков. Действия Эйра признали «обоснованными» Чарлз Кингсли и даже Чарлз Диккенс (не говоря уже о поэте Альфреде Теннисоне и «философе» Джоне Рёскине). В конечном счете суд оправдал Эйра (даже несмотря на то, что «справедливость вынесенного Гордону смертного приговора [по представлениям Эйра] никоим образом не зависела от предъявленных ему обвинений»). Карлейль утверждал, что «долг каждого гражданина Британии — способствовать наказанию таких людей, как Гордон». Карлейль высмеивал гуманизм, называя его «женоподобным»; ему и его последователям в значительной мере удалось разрушить господствовавшие ранее представления о равенстве.[556]

Голоса оставшихся в живых евангелистов остались неуслышанными (как, например, возмущенный отклик в «The Scotsman» в 1866 г., автор которого обличал «демона ненависти или, по крайней мере, расового презрения, таившихся… в каждом британце»). С этого времени в общественном мнении Англии стали преобладать откровенно расистские взгляды. Воплощением и доказательством превосходства англосаксонской расы должны были служить превосходство в вооружении — после «мятежа» в Индии в 1857 г., войн с маори 1860–1870 гг. — и (не в последнюю очередь) вера в то, что называли «наукой». В том же самом 1866 г. доктор Джеймс Хант обличил человеколюбие как черту, которая не должна быть присуща Британскому антропологическому обществу: «Мы, антропологи, с восхищением смотрим на действия губернатора Эйра. С такими людьми, как губернатор Эйр, мы, англичане, просто обречены на успех в управлении Ямайкой, Новой Зеландией, Африкой, Китаем или Индией».[557] Подобные высказывания вполне соответствовали идеям Карлейля.

В период борьбы за отмену рабства Карлейль опубликовал выдержанное в расистском духе «Рассуждение о ниггере» (1840), где требовал, чтобы закон разрешал принуждать черных к полезной работе (на белых).[558] Государство должно стать главным организатором рабочей силы, — утверждал Карлейль. Отдавая «мудрые приказы», государство должно добиваться «мудрого повиновения» — чтобы «из нищих бандитов возникли полки солдат промышленности», чтобы «не осталось рабочей силы вне полков».[559]«Победителей хаоса», «завоевателей мировых империй», действующих в этом направлении, Карлейль считал достойными высших почестей,[560] а насильственное установление коммерческой зависимости он относил к героическим деяниям.[561] Пуританский диктатор Англии Оливер Кромвель был бы, по мнению Карлейля, «великолепным фабрикантом»: «Я хотел бы, чтобы у нас был такой человек — он подавил бы для нас эту забастовку».[562]

Внедрение соответствующей доктрины подчинения «при господстве страха», утверждение «власти аристократов как данности», а также обесценивание интеллектуального потенциала, ненужного в таких условиях, — связываются с именем реформатора паблик-скул, директора школы Регби, Томаса Арнольда (1795–1842).[563] Жизнь в Итонской паблик-скул учила, что быть слабым — значит быть несчастным, a vae victis, «горе побежденным» — великий закон природы, — об этом вспоминали многие, в том числе и Джеймс Фицджеймс Стефен.[564] Таким образом, не один представитель правящего слоя Британии именно в Итоне усвоил «аристократический принцип устройства природы», «извечное верховенство силы и физической крепости…», на который позже ссылался и Адольф Гитлер.[565] Британский биограф Альфреда Розенберга находит нужным подчеркнуть, что «питомцы Итона поневоле бы покраснели, если бы им довелось прочесть, какую роль в истории Британской империи национал-социалисты приписывали их предшественникам». Этот биограф вполне обоснованно напоминает, что Адольф Гитлер не в последнюю очередь связывал британские политические успехи (как, например, столь долгое владычество над Индией с использованием малочисленных вооруженных сил) с наличием колониальных администраторов, сформированных английской системой воспитания.[566]

Важнейшим методом этой системы являлось психологическое — и физическое — запугивание. Именно с воспитанием в паблик-скул связывают черты жестокости, проявлявшиеся в характере колониальных британцев. «Барьеры, созданные невежеством и страхом, привели расу господ к неврозу расовой ненависти, сравнимому лишь с маниакальным антисемитизмом фашистской Германии [в 1937 г.[567] ]… к садистскому отношению к индусам со стороны офицеров… Высказывается… мнение, что огромную долю ответственности за эти зверства несет британская система паблик-скул».[568] Английские солдаты и грубые торговцы «изъяснялись с дерзкими туземцами при помощи кулаков».[569] Простой солдат Фрэнк Ричардс давал советы, «как бить туземцев, не оставляя следов истязания»: «Следует быть очень осторожным при нанесении ударов индийцам. Почти у всех местных жителей сильно увеличена селезенка, поэтому любой удар может оказаться для них смертельным… Лучше всего брать с собой палку…» Этот совет был опубликован в оксфордском «Cricket Tour Report» в 1903 г. Другой солдат ударил слугу-индийца за то, что тот назвал его своим братом — т. е. равным себе. Этот солдат поступил в соответствии с принципом поведения, свойственным наименее обеспеченным представителям среднего класса: «Если вести себя с простым туземцем как с равным, он оскорбит тебя». Следуя этому же правилу, один полковник давал такие наставления: «Ни в коем случае не пытайтесь завести дружбу с туземцем… Если вы пообещали избить его, проследите, чтобы он получил свое… Туземцы не понимают доброго отношения», — такие примеры приводятся в «Идеологии Одержимости». В результате подобного рода наставлений у многих англичан сформировалась, например, привычка пользоваться хлыстом, чтобы проложить себе путь в толпе индийцев.

[505] D. C. Somervell, Geistige Stromungen in England im neunzehnten Jahrhundert (Bern, 1946), S. 276f.

[506] Чемберлен Джозеф (1836–1914) — англ. гос. деятель, в 1895–1903 гг. — министр по делам колоний в консервативном кабинете Солсбери.

[507] C. P. Lucas, Greater Rome and Greater Britain (Oxford, 1912), p. 108; D. C. Somervell, Geistige Stromungen in England im 19. Jahrhundert (Bern, 1946), S. 276f.

[508] Disraeli, Earl of Beaconsfield, Selected Speeches, II, p. 531–533.

[509] Ibid., p. 528; Ross MacKibbin, Class and Culture in England 1918–1951 (New York, 1998), as reviewed in American Historical Review, Vol. CV, № 2 (April, 2000), p. 614; cf Joseph Schumpeter, «Zur Soziologie des Imperialismus»: Archiv fur Sozialwissenschaft und Sozialpolitik. Vol. XLVI (1918/1919), S. 6, 8.

[510] Wingfield-Stratford, II, p. 517, 585; P. Marsch, The Conscience of the Victorian state (1979), p. 191; cf. Wilkinson, The Prefects, p. 51; Mackenzie, Imperialism and Popular Culture, p. 199; Baden-Powell, Scouting for Boys, p. 245.

[511] Disraeli, Rede vom 24. Juni 1872: Selected Speeches, II, p. 530.

[512] Disraeli, Lothair: Novels and Tales, XI, p. 382.

[513] Arendt, S. 43.

[514] Ruhl, Disraelis Imperialismus, S. 161.

[515] James Drennan, Der britische Faschismus und sein Fuhrer (Berlin, 1937), S. 230, 11, 21.

[516] Benjamin Disraelis Rede vom 11. August 1876: Selected Speeches, II (London, 1882), p. 156.

[517] Ibid., II, p. 160.

[518] Wingfield-Stratford, II, p. 587.

[519] Oskar Schmitz, Englands politisches Vermachtnis an Deutschland durch… Disraeli (1916), S. 395.

[520] Arendt, S. 288.

[521] Disraeli, Coningsby, Such IV, Kapitel xv = Disraeli, Novels and Tales, (London, 1927), p. 262; Cambridge History of English Literature, Vol. XIII, ii (Cambridge, 1916), p. 351; W Flavell Monypenny and Earle Buckle, Life of Disraeli, Vol. III (1914), p. 60; P. Marsch, Conscience of Victorian State, p. 234.

[522] В оригинале: «of brutes or economic men» (англ.) (прим. автора).

[523] Wingfield-Stratford, II, p. 581.

[524] Ibid., II, p. 549: «Disraeli and Young England»; Ch. Richmond and Paul Smith, Self-Fashioning of Disraeli 1818–1851 (Cambridge, 1998), p. 160.

[525] MacKenzie, pp. 128, 138.

[526] Immanuel Kant. «Anthropologische Charakteristik»: Kant, Werke. Akademische Textausgabe, Bd. VIII (Berlin, 1968), S. 315; Кант Я. Соч. в шести томах. М., 1966. Т. 6. С. 567.

[527] Wingfield-Stratford, I, S. 383. J. A. Mangan, Game ethics and Imperialism (Harmondsworth England, 1985), p. 34, 44; cf. Sir C. P. Lucas, Greater Rome and Greater Britain (Oxford, 1912), pp. 97, 99 and James Bryce, The Ancient Roman Empire in India, p. 74.

[528] R. Wilkinson, The Prefects. British Leadership and the Public School Tradition (New York, 1964), pp. 87f, 83f; N. C. Macnomara, Origins and Character of the British People (London, 1900), p. 227; С. E. Eckersley, England and the English. A book for foreign students (London, 1942: Egyptian edition), p. 138.

[529] Уорр Эдмунд (1837–1920) — директор Итона, пребендарий.

[530] Gleichschaltung (нем.) — нацистская политическая концепция подчинения всех сфер жизни Германии интересам национал-социалистического режима; термин времен нацизма.

[531] Edward C. Mack, Public Schools and British opinion since 1860. The relationship between contemporary ideas and the evolution of an English institution (New York, 1973), p. 156, quotes Cornhill Magazine (1873), p. 287; cf. Esme Wingfield-Stratford, The Squire and his Relations (London, 1956), pp. 398f.

[532] Mack, p. 333, quotes English Review (April 1918), p. 335ff; W. T. Stead, The Last Will and Testament of Cecil J. Rhodes (London, 1902), p. 39.

[533] Lunn, Loose Ends (London, 1919), p. 45, 58, 107; Francis Brett Young, The Young Physician (London, 1919), p. 14, 82, quoted in Mack, p. 333.

[534] Mack, p. 390.

[535] Mack, p. 449; Thost, Als Nationalsozialist in England (Munchen, 1939), S. 63.

[536] Heinrich Himmler, Geheimreden, S. 156: Ansprache vom 9. Juni 1942.

[537] Ibid., S. 74: Ansprache vor preussischen Staatsraten am 5. Marz 1936.

[538] James Wellard, Understanding the English (1937), S. 85–95, quoted in Mack, p. 449f.

[539] John Galsworthy's Article «Public Schools and Caste fadories» (of 27. May 1912): H. V. Marrot, Life and letters of John Galsworthy (New York, 1936), p. 703–705 cited in: Mack, p. 284; Wilkinson, The Prefects, p. 4.

[540] Mangan, Game ethics and Imperialism, p. 30, 33.

[541] Ibid., p. 32.

[542] Esme Wingfield-Stratford, History of English Patriotism (London, 1913), Vol. II, p. 458, 573.

[543] John Galsworthy's Article «Public Schools and Caste factories» (of 27. May 1912): H. V. Marrot, Life and letters of John Galsworthy (New York, 1936), p. 703–705 cited in: Mack, p. 284.

[544] Mack, p. 369.

[545] Ibid., p.404.

[546] Ibid., p. 23ff, 40f; Anthony Sampson, Wer regiert England? Anatomie einer Fuhrungsschicht (Munchen, 1963), S. 202.

[547] Thomas Hughes, Tom Brown's School Days (Oxford, 1989), p. xxxivf, xxxviiff; Rudyard Kipling, Complete Stalky & Co. (Oxford, 1987), p. 128–138.

[548] Report of the Public School Commission (1864), III, 3 (Teil i), S. 475ff, 506ff, quoted in: Mack, p. 25.

[549] Mack, p. 405f, 414.

[550] Adolf Hitler, Mein Kampf (Munchen, 1933), S. 459; Sampson, Wer regiert England? (wie Anm. 499), S. 202.

[551] Mack, p. 226.

[552] Geoffrey Drage, Eton and the Empire (Eton, 1890), p. 16: Mack, S. 217.

[553] Thomas Henry Huxley, «On the advisableness of improving natural knowledge»: Methods and Results (1866), S. 40, quoted in: Houghton, Victorian frame of Mind, p. 106, 95.

[554] David Newsome, Godliness and good learning. Four studies on an Victorian ideal (London, 1961), p. 197f, 209; Allen J. Greenberger, British image of India (Oxford, 1969), p. 25.

[555] Эйр Эдвард Джон (1815–1901) — англ. путешественник (исследователь Австралии) и гос. деятель; с 1846 г. — губернатор провинции в Новой Зеландии, 1861–1864 гг. — и. о. губернатора Ямайки, 1864–1866 гг. — губернатор Ямайки.

[556] Alec Waugh, Vulkan Westindien, Die karibische Inselwelt von Kolumbus bis Castro (Munchen, 1967), S. 266, 269; James Froude, Carlyle. A history of his Life in London (London, 1884), II, Kapitel XXVI, p. 265; Lord Oliver, The Myth of Governor Eyre (London, 1933), pp. 284f, 314, 320f, 338; Bill Schwarz (Editor), The Expansion of England. Race, ethnicity and cultural history (London, 1996), p. 163..

[557] Christine Bolt, Victorian attitudes to Race, pp. 103, 105, 93, quoting The Scotsman of 4. August, 1866 and Popular Magazine of Anthropology, Vol. I (1866), pp. 14f.

[558] Thomas Carlyle, «A discourse on Niggers»; Carlyle, «The Nigger Question» (1849), in: Miscellaneous Essays, \Ы. IV (New York, 1900), p. 355, 367f.

[559] Thomas Carlyle, Latter Day Pamphlets (London, 1911), p. 135, 141.

[560] Carlyle, Past and Present (London, 1897), p. 160f.

[561] Houghton, p. 123.

[562] Ibid., p. 201.

[563] Mack, Public Schools and British Opinion, p. 423.

[564] James Fitzjames Stephen, Liberty, Equality, Fraternity (as note 223), p. 4.

[565] Adolf Hitler, Mein Kampf (Munchen, 1933), S. 69.

[566] R. Cecil, The Myth of the Master Race, p. 135.

[567] До гитлеровского геноцида (прим. автора).

[568] Lieutenant Colonel Arthur Osburg, Must Britain lose India? (London, 1930) quoted in: Reginald Reynolds, The White Sahibs in India (Westport, 1970), p. 275.

[569] Betina Parry, Delusions and discoveries… India in the British Imagination 1880–1930 (London, 1972), p. 48.