«Если», 1996 № 12: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако началу «Золотого века» способствовали события не только внешние, но и внутренние, «домашние». И главное среди них — появление целой армады НФ-журналов, ставших, по сути, коллективным творцом жанра. 06 этом читатели «Если» уже знают. Знакомы они и с именами «отцов-основателей» НФ, и с легендарным редактором Хьюго Гернсбеком, создавшим не просто журнал, но и своего рода читательский форум, средство общения писателей и читателей-фанатов. Однако для того, чтобы двинуться дальше, нам необходимо еще раз встретиться с другим не менее знаменитым редактором журнала.

Уже в начале 40-х первопроходцы, великие и малые, как-то резко отошли в тень, уступив место новой плеяде писателей, приход которых задал новый отсчет времени в мире американской фантастики.

Это произошло после того как в середине 30-х годов редакторский руль одного из самых популярных журналов, «Astounding Science Fiction», крепко взял в руки подающий надежды писатель — Джон Кэмпбелл-младший и уже не выпускал до самой смерти, наступившей в 1971 году. К тому времени всем стало ясно, что звездный час Кэмпбелла, как и всей молодой американской фантастики, пробил именно тогда, когда он сменил писательское кресло на редакторское. «Дюжина лет между 1938 и 1950 годами была эпохой «Эстаундинг», — пишет писатель-фантаст и исследователь этой литературы Джеймс Ганн. — Именно в это время первый значительный редактор научной фантастики запустил первый современный журнал научной фантастики, дав путевку в жизнь первым авторам современной научной фантастики — да, в сущности, и самой ей». В этом высказывании важно прилагательное «современная»: фантастику — и получше — писали задолго до редакторских новаций Кэмпбелла; однако только с его легкой руки эта литература приобрела облик, практически не изменявшийся на протяжении нескольких десятилетий.

В отличие от предшественников Кэмпбелл ввел для желавших напечататься в его журнале некий катехизис «настоящей научной фантастики» (как сам ее понимал). От новоиспеченных адептов требовалось: уделять внимание не только науке, но и собственно «литературе»; обращать внимание не только на разного рода машинерию — но и на социологию (в широком смысле); а кроме того, не поддаваться искушению слепого следования «верняку» — не идти по борозде, проложенной и проверенной на коммерческую прочность другими, а рождать собственные, будоражащие и безусловно фантастичные идеи.

Один из первых идеологов молодой science fiction Кэмпбелл обладал редким чутьем на талант — при том, что его опека порой сильно смахивала на диктат. Справедливости ради следует сказать и о собственных взглядах редактора «Эстаундинг», которые вызывают по меньшей мере смешанные чувства. Кэмпбелл истово поддерживал далекие и от истинной науки, и от истинной религии дианетику и сайентологию одного из своих учеников — Рона Хаббарда. И очередной проект «вечного двигателя» — так называемую «машину Дина». Наконец, совсем не безосновательны раздававшиеся в адрес Кэмпбелла упреки в его, мягко скажем, одиозных национальных и политических пристрастиях и антипатиях…

И все-таки — любая критика блекнет перед списком тех, кого он открыл в одном только 1939 году (вот почему выбрана эта дата). Роберт Хайнлайн, Айзек Азимов, Альфред Ван-Вогт, Лестер Дель Рей, Спрэг де Камп, Теодор Старджон, уже упомянутый Рон Хаббард (имеется в виду его чисто «писательская» ипостась), Альфред Вестер; чуть позже авторами журнала стали Клиффорд Саймак, супружеский дуэт Каттнер — Мур, Джек Вильямсон. А еще спустя десятилетие к ним при-соединились Пол Андерсон, Гордон Диксон, Гарри Гаррисон, Джеймс Блиш, Хол Клемент, Фредерик Пол И Сирил Корнблат…

Не случайно кто-то из этой благодарной команды назвал ее тренера «соавтором всех авторов».

Ныне практически вся плеяда знакома отечественному любителю фантастики. Худо-бедно — в смысле, Бог знает, каким чередом и Бог знает, в каких переводах! — но большинство из созданного той «командой-мечтой» дошло и до нас. Хотя что-то и по сию пору остается в слепой зоне поисков наших издателей.

Что касается основных имен и главных произведений, то о них мы некоторое представление составили еще в советские времена. Правда, при существовавшей в советское время практике деления зарубежных авторов на «прогрессивных» и «реакционных» в общей картине не могли не зиять существенные дыры. Так, быстро и всласть насытившись всем лучшим, что было создано Брэдбери (хотя его-то при всем желании учеником Кэмпбелла не назовешь), Саймаком или Азимовым, мы на протяжении десятилетий лишь понаслышке знали о творчестве капитана чудо-команды — Роберта Хайнлайна.

Не то чтобы «играл» он лучше других. На мой-то взгляд, так по многим статьям уступал вышеназванным членам команды. Однако среди фэнов — соотечественников Хайнлайна — царит редкое единодушие относительно того, кому отдать капитанскую повязку… Что и понятно: книги «самого американского из американских фантастов» (по меткому определению одного из критиков), как в зеркале, отразили научную фантастику этой страны. Со всеми ее очевидными и никем не оспариваемыми достоинствами — и столь же явными недостатками.

В его биографии и творчестве тесно переплелись две линии: анархиста-технократа и солдата. Непреклонный защитник американских свобод, он особенно почитал одну — свободу индивидуума сохранять независимость от Власти (но не от Закона). В то же время не было во всей science fiction более искреннего певца военной романтики, защитника идеи, выраженной зычным: «Стр-рой! Шагом… а-р-рш!» Так получилось, что автор самой свободолюбивой книги в этой литературе, своего рода библии хиппи и либералов — романа «Чужак в чужой стране», Хайнлайн к моменту выхода его едва успел оправиться от сокрушительной критики, «подставившись» предыдущим романом. По мнению многих, самым милитаристским («Звездный десант»)… Однако критикуя или, как минимум, оспаривая его политические пристрастия, нельзя не отдать должное его фантазии, логике и убедительности, экономной литературной технике, умению «сильной рукой» держать сюжет. Словом, качествам, без которых на рынке американской фантастики делать нечего.

Трудно обнаружить область научной фантастики, где бы Хайнлайн — обычно обгоняя на полкорпуса коллег — не сказал решающего слова. Он первый стал четырехкратным лауреатом премии «Хьюго»; когда же американские фантасты учредили еще одну — «Великий мастер» (произошло это в 1975 году), то кандидатуру первого лауреата даже не обсуждали — и так было ясно, кто это. Ведь все они, перефразируя русского классика, вышли из хайнлайновского «мундира-скафандра»!

Писатель оказался не только «самым американским» фантастом, но и «самым кэмпбелловским». Почти вся хайнлайновская История Будущего, как и многие его классические романы, первоначально увидели свет в журнале «Эстаундинг». Хотя, к примеру, «Чужака» — один из лучших, на мой взгляд, его романов — Кэмпбелл в своем журнале не напечатал бы ни за какие коврижки.

Хайнлайн писал до последних дней (он умер в 1988 году), но славой своей почти полностью обязан «Золотому веку». Что касается его поздних романов, то, становясь раз от разу все толще и толще, они прирастали, увы, только словами…

Еще один знаменитый выпускник школы Кэмпбелла оставался верен заветам учителя до конца, а под конец жизни словно обрел второе дыхание, поразив читателей и критиков серией романов, как бы воскресивших «доброе старое (кэмпбелловское) время»! Нетрудно догадаться, что я имею в виду Айзека Азимова.

Уроженец России, этот литературный вундеркинд поставил, видимо, абсолютный рекорд: начав публиковаться в 1939 году, он за полвека с небольшим отстучал на пишущей машинке (даже в последнее десятилетие не променяв ее на более эффективный текст-процессор) более четырех сотен книг! Почти половину составляет научная популяризация, причем широчайшего спектра: от астрономии и новейшей физики до «путеводителей» по Библии и Шекспиру. Что касается собственно фантастической прозы Азимова, то она, хотя и не дотягивает до вершин просто прозы, во всяком случае, всегда добротна, мастеровита, информативна. Просто интересно читается, наконец! А две его ранние серии — о роботах и Основании, — инспирированные Кэмпбеллом, а затем продолженные и объединенные уже в 80-е годы, так те прочно заняли место в «золотом фонде» мировой научной фантастики. Контрастом ярым технократам Хайнлайну и Азимову служит интеллигентная и человечная проза Теодора Старджона, автора, которого нам еще предстоит открыть по-настоящему.

Хотя можно предвидеть, что его путь к отечественному читателю будет нелегким. Старджон подчеркнуто литературен, его проза переполнена обертонами, психологическими нюансами и, на первый взгляд, немотивированными уходами «в сторону». Словом, это просто хорошая проза — так что у читателя-фэна неизбежно возникнет вопрос: а где же здесь научная фантастика? «У Азимова превосходное чистое звучание, — проводит ту же мысль Брайан Олдисс, — у Хайнлайна неподражаемые напор и ярость; однако подлинную музыку создавал все-таки Старджон». Он, как никто другой, углубился в тему «неприкаянных сверхчеловеков» в классическом романе «Больше, чем люди»³, но воистину прославился — на сей раз вопреки взглядам и установкам «тренера» — произведениями иными, содержащими первые решительные удары по сексуальным и религиозным табу. Хотя, в сущности, всю жизнь писал об одном: о любви — непривычной, не вписывавшейся ни в какие рамки, парадоксальной и шокирующей, но любви…

Более простым и незамутненным представляется творчество патриархального романтика Клиффорда Саймака. Он ушел из жизни в один год с Хайнлайном, но если тот к концу 80-х годов для нашего читателя оставался, в основном, лишь именем, то Саймака отечественные фэны успели узнать и полюбить. Его переводили быстро, легко, обильно. Причина такой любви советских издателей объясняется просто: в отличие от Хайнлайна, Саймак был автором добрым и не задиристым. Не ввязывался в политику, предпочитая писать о простых людях (а не о суперменах с бластером наперевес), о взаимопонимании и сострадании. До последнего дня не отходя от машинки, он, как и Старджон, без устали проповедовал любовь, причем не только к людям, но и к «человечным» роботам, и ко всякой земной и космической живности, разумной и не очень. Только не заходил так далеко, как Старджон. Наивно, конечно, — особенно в наш холодный и окончательно расправившийся с «сантиментами» век. Но, видимо, и без этой наивной доброты в нем многим не прожить.

Наоборот, два главных романа Альфреда Вестера — «Разрушенный» и «Звезды — цель моя», — назвать упрощенными язык не поворачивается. Изощренные стилистически и сюжетно, перегруженные словесными фигурами и другими, на первый взгляд, посторонними деталями, красота и органичность которых познается на расстоянии, когда окидываешь всю конструкцию в целом, — все эти бестеровские излишества успешно выдержали проверку временем. «Широкоэкранное барокко» (по выражению как всегда острого на язык Брайана Олдисса) уже в наши дни с триумфом было поднято на щит современными киберпанками, разглядевшими в Беетере своего предтечу.

А с «Разрушенным» у моего поколения связаны особые воспоминания. Роман был переведен на русский язык в 1972 году как «Человек без лица», и, кажется, в те дни это была единственная в нашей стране книга (да еще выпущенная массовым тиражом), в увлекательной форме раскрывшая нам глаза на такие полузапретные материи, как психоанализ, «эдипов комплекс», сублимация и прочие фрейдистские штучки! Попутно показав, что научная фантастика — это не только «о чем», но в значительной мере и «как».

Другие из знаменитых кэмпбелловских протеже мне лично менее близки. Хотя, к примеру, такие авторы, как Альфред Ван-Вогт, Лестер Дель Рей и Спрэг де Камп — не говоря уж о Роне Хаббарде — по-прежнему ходят в классиках у определенной части американского фэндома.

С другой стороны, невозможно обойти вниманием еще одну группу «игроков». Хотя почти все они и сотрудничали с Кэмпбеллом, но часть написанного отсылали все-таки в иные журналы, в которых правили бал потусторонние ужасы.

Первым — хотя бы по рекордному числу завоеванных высших премий жанра — следует назвать классика Фрица Лейбера, у нас известного, на мой взгляд, все-таки несколько однобоко. Он ведь заслужил признание не только благодаря популярной парочке искателей приключений (по ходу дела открыв новый субжанр, настоящую золотую жилу для сотен ремесленников — «фантастику меча и волшебства»!), но успешно творил и в рамках привычной НФ: писал антиутопии, «романы ужасов» и «романы о катастрофе», а одно из лучших его произведений — «Необъятное время»⁴ — посвящено традиционным для фантастики временным парадоксам. И в довершение ко всему Лейбер обладал незаурядным даром сатирика.

Напротив, один из самых успешных «фантастических» семейных дуэтов — Генри Каттнер и Кэтрин Мур — у нас как раз известен, в основном, двумя озорными сериями новелл: о семейке мутантов Хогбенов и незадачливом изобретателе Галлагере. Хотя у себя на родине супругов больше знают по произведениям мрачной фэнтези, соседствующей с «ужастиками»… ⁵

И наконец остался еще один писатель, не нуждающийся в долгих представлениях. Он не может быть в полной мере назван «выпускником» школы Кэмпбелла, а если сам кого и числит в учителях, так скорее всю великую американскую литературу скопом: По, Твена, Бирса, Хоторна, Мелвилла, Хемингуэя, Фолкнера… Или Верна, Уэллса, Берроуза. Тем не менее едва ли отыщется в американской НФ другая подобная фигура, которая столько бы сделала для разрушения стен жанрового гетто, для признания этой литературы в мире литературы вообще. Выйдя, подобно всем вышеназванным, из тех же дешевых журнальчиков предвоенной поры, он быстро обрел собственный стиль, образы, темы — и закономерно покинул взрастившую его колыбель, найдя себе иные, более респектабельные печатные издания.

Надеюсь, ясно, что имеется в виду Рэй Брэдбери. Его имя и слава, на мой взгляд, разом прекращают все возникающие время от времени споры о степени «низости» сформировавшего его жанра. Новеллы писателя, его «Марсианские хроники» и «451° по Фаренгейту» уже полвека читают без раздражения даже те, кто на дух не переносит всей этой фантастики…

Теперь окинем взором «пейзаж после битвы» — панораму американской фантастики двух послевоенных десятилетий. Время, которое критики не сговариваясь окрестили «десятилетиями социальной ответственности» — и к такой несколько высокопарной оценке были все основания.

Хотя в 50-е годы на первый план вышли иные журналы, да и взгляды тренера уже не являлись для многих истиной в последней инстанции, — все равно то было время настоящего триумфа кэмпбелловских «птенцов». Однако и они, и пришедшие в фантастику сразу после войны новые талантливые авторы начали планомерно разрабатывать темы и проблемы, на которые в довоенный период если и обращали внимание, то случайно, эпизодически.

Прежде всего американская НФ в значительной мере превратилась в литературу социальную, а значит, с неизбежностью острую, критическую, порой вызывающе «антиамериканскую». Прошедшая мировая война, быстро возникшая на горизонте ядерная опасность (угаданная, кстати, раньше других именно фантастами!), да и захлестнувшие саму Америку волны маккартистской «охоты на ведьм»… — в хорошеньком горниле закалялось «чтиво для подростков», рожденное в довоенных журнальчиках!

Его авторы стали мудрее, смелее — и оказались более экипированы в литературном отношении. Они перестали комплексовать перед коллегами из «основного потока» (mainstream), потому что во многих отношениях выглядели куда реалистичнее их. И адекватнее — веку! Именно фантасты начали смело вторгаться в области, заповедные для иных жанров, развернув перед читателем целый веер альтернатив: альтернативные вселенные, культуры, общества и даже альтернативные земные истории…

[3] Русский перевод: «Если» № 8, 1994 г. Нам кажется, что автор статьи несколько переоценивает препятствия на пути Г. Старджона к отечественному читателю. Во всяком случае, аудитория «Если» уже неплохо знакома с его творчеством: помимо упомянутого романа, в журнале были опубликованы повесть и несколько рассказов писателя.

[4] Русский перевод: «Если» № 5—в, 1994 г.

[5] Из корифеев последней, чей пик творчества пришелся на Золотой век, можно отметить недавно ушедшего из жизни ветерана Роберта Блоха, а также расписавшегося чуть позже Ричарда Матесопа. (Прим. авт.)