Поверженный разум. Теория и практика глупости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Наши базовые желания развиваются в проектах, которые позволяют нам управлять действием и соблазняют нас далекой перспективой. Поэтому они являются одним из динамических векторов, что вмешиваются в наш эмоциональный баланс. Если я поставил перед собой цель преуспеть в мире бизнеса, то почувствую себя неудачником, даже если преуспею, например, в любовных делах.

Второй фактор — это представления о том, как функционирует мир, а также наши ожидания от действительности. Под грузом чувств, которые представляются спонтанными и оригинальными, действуют убеждения, имплицитные по своей сути. Даже ревность зависит от них. В обществах, где „мы“ превалирует над „я“, беспорядочные половые связи не представляют угрозы для структуры личности. Хупка уточняет, что в начале XX века так жили индийские тода. Они не чувствовали ревности, когда их партнер имел половые связи с членом их же группы, но ревновали, если женщина поддерживала такие отношения с кем-либо за пределами племени.

Убеждения — главные действующие лица и того „эмоционального навыка“, который сегодня заботит всякого разумного человека. Я имею в виду национализм. Прежде всего рассмотрим некую терминологическую проблему: мы называем „патриотизмом“ чувство, испытываемое человеком по отношению к собственной стране, но можем неодобрительно назвать „национализмом“ тот патриотизм, который испытывает другой человек по отношению к его стране. Это сложный вопрос, и в настоящий момент я стараюсь лишь исследовать его психологическую структуру. Он основывается на базовой потребности принадлежать к какой-либо группе. Это уровень мотивации или желания, который я упомянул как первый фактор эмоционального стиля.

Познавательный процесс начинается с этого базового желания. Идентификация с группой определяется двумя элементами. Прежде всего надо дать определение группе. И во-вторых — выявить характер отношений между индивидуумом и группой, устанавливаемых в рамках каждой культуры.

Определение группы внушается детям как базовое и, боюсь, опасное убеждение. Прежде всего потому, что оно превращается в абсолютный критерий идентификации. Ребенок может научиться воспринимать себя как жителя Сан-Себастьяна, баска, испанца, европейца, наконец человека. Какова оптимальная идентификация, которая не будет зависеть ни от эмоционального произвола, ни от исторической случайности? Как определяется отечество: Сан-Себастьян, Гипускоа, Страна Басков, Испания, Европа или весь земной шар? Есть и вторая проблема. Психология исследовала, как развивается чувство национальной принадлежности. В четыре года дети уже предпочитают их собственную страну, и чувство национальной гордости составляет часть их самооценки с самого раннего возраста. Осознание национальной идентичности возникает вместе с предубеждением против других народов и стран, потому что детям необходимо проводить четкие различия и оценивать свое как априори хорошее и чужое как плохое — это простой критерий. Все дети исповедуют манихейский дуализм, не осознавая этого. Другой метод упрощения состоит в том, чтобы свести восприятие других групп к стереотипу. Культурные различия могут привести к прямому антагонизму, когда нет чувства единения со всем родом человеческим. Многие народы называют себя „человек“ или „люди“, и, таким образом, все остальные автоматически исключаются из этой категории.

В конце концов, в соответствии с персональной матрицей и под воздействием различных видов убеждений каждый человек строит свои аффективные пространства, так сказать свои формы привязанности, свои стили мотивации и свои эмоциональные стили.

А как быть тем, кому прожитые годы уже дали прочность того или иного рода, кто обрел внутреннюю несгибаемость, которая находит свое продолжение в непреклонности внешней, в достигнутом положении — разновидности „внешнего скелета“? Неужели надо смириться со своей незавидной судьбой? Измениться — вот великая надежда многих людей, кидающихся в период жизненных штормов к книгам о самопознании или обращающихся к психотерапевтам всех мастей в поиске хотя бы легкого утешения. Но можно ли измениться? Да, но речь идет о том, чтобы в корне перестроить саму разумную личность, добиваясь того, чтобы великие планы по строительству жизненной гармонии совмещались бы с маленькими психологическими царствами. Демократия чего-то стоит, в том числе и как внутренний ресурс. Эта задача требует такого же запаса терпения, как и изучение нового языка, потому что, в сущности, об этом идет речь — о том, как научиться воспринимать мир иным образом.

IV. Ошибки коммуникации

Марта и Джордж — молодые супруги, воспитанные, ироничные и талантливые. Им нужно жить вместе для того, чтобы посвятить себя задаче каждодневного взаимного разрушения. Об этом рассказывает Эдвард Олби в книге „Кто боится Вирджинии Вульф?“. Перед нами история разумов, совершающих ошибки, поглощенных чувством неудовлетворения и обидами. Вернувшись с праздника, устроенного ректором университета, отцом Марты, супруги втягиваются в беспощадную игру, отчасти словесную дуэль, отчасти злословие. Она хочет продолжить выпивать, в то время пока они ждут гостей.

Язык, великая система общения и понимания, превратился в смертельное оружие домашнего разрушения. Восемьдесят процентов испанских женщин жалуются на то, что спутники их жизни мало разговаривают с ними. В Соединенных Штатах эта цифра достигает восьмидесяти четырех процентов. Печальное утешение. Ошибки коммуникации отравляют жизнь многим людям. Проблема тяжелая, потому что наш разум по своей структуре связан с языком, как и наша жизненная среда. Поэтому я всецело согласен с одним из моих учителей, филологом Эмилем Бенвенистом[34], говорившим: „Язык не только помогает общаться, язык помогает жить“. В действительности слово прежде всего помогает жить.

С появлением слова мир расширил свои границы. И более того, границы человеческого разума также расширились, так что он превратился в одну из сторон диалога с самим собой. Мы проживаем жизнь, разговаривая с окружающими, но также говоря и с самими собой. Мы задаем вопросы, мы обвиняем себя, мы рассказываем себе нашу собственную историю, мы приказываем себе. С кем я спорю, когда ищу оправдания своему желанию пойти поиграть в бильярд, вместо того чтобы продолжить писать? Этот внутренний разлом, эта личностная двойственность обязывают меня исследовать два разных случая:

1) ошибки в разговорах с самим собой;

2) ошибки в разговорах с окружающими.

Речь — одна из соединительных систем, служащих для того, чтобы унифицировать модули нашего разума. Ее интегрирующие функции многочисленны. Это великий инструмент исполнительного разума. Он „переводит“ то, что происходит в вычислительном разуме, он позволяет нам искать в памяти, строить планы, отдавать приказы себе самим. В одной из наиболее влиятельных книг по психологии прошлого века — „Планы и структура поведения“ Миллера, Галантера и Прибрама — мы читаем: „Наиболее разработанные нами планы подразумевают вполне осознанное использование языка. Внутренняя речь — это материал, из которого состоит наша воля“.

Две важнейшие функции языка — передавать информацию и влиять на поведение посредством просьб, вопросов, мольбы, приказов, угроз, искушений. Эти две функции реализуются не только вовне, но и по отношению к себе самому.

Похоже также, что наше сознание сплетено из слов. Это удивительное открытие сделал столь любимый мною Роджер Сперри, о котором я уже говорил. Для того чтобы лечить неконтролируемые эпилепсии, он испробовал хирургические операции, разделявшие два полушария головного мозга, иссекая нейронные пучки, соединявшие их, так называемое „мозолистое тело“. Внешне эта эффектная операция не вызывала никаких осложнений у пациентов. Однако более пристальное наблюдение позволило сделать вывод о том, что информация, поступавшая в одно полушарие, оставалась недоступной для другого. Вычислительный разум оказался разделенным, и каждая из его половин, каждое полушарие принимало решение и обрабатывало информацию самостоятельно. Но с какой из двух „личностей“ ассоциировал себя субъект? С которой из них он себя идентифицировал? Какая из них управляла его сознательным поведением? В каком из полушарий находился исполнительный разум? Конечно, в левом полушарии, так сказать речевом.

Речь позволяет нам стать сознательными и частично подчинить себе скрытые механизмы нашего вычислительного разума, который беспрерывно работает за пределами досягаемости нашего сознания. Фрейд сказал об этом очень выразительно: излечение происходит, „когда больного заставляют предоставить слово своим чувствам“. Молчание — вот что делает пациента больным. Именно язык позволяет сделать шаг от бессознательного к сознательному. В книге „Я и оно“ (1923) Фрейд пишет: „Различие между бессознательным и предсознательным представлениями заключается в том, что первое происходит на каком-то материале, остающемся неизвестным, в то время как у последнего (предсознательного) добавляется соединение с словесными представлениями“[35]. Поэтому фундаментальное правило психоанализа заключается в формуле „Скажи это громко“, которую Фрейд и Юнг использовали в своей переписке.

Прав ли Фрейд? Ведь и на самом деле „непроговоренная“ индивидуальность обедняет жизнь человека, делает его чувства более грубыми. Есть убедительные доказательства связи между речевыми затруднениями и агрессивностью. У большого процента детей, которых приводят к психологу из-за склонности к насилию, наблюдаются трудности с речью, в ряде случаев не выявленные ранее. На самом деле ученые обнаруживают у импульсивных детей неспособность внутренней речи контролировать поведение. А в книгах по психиатрии начинают говорить об алекситимии, неспособности человека распознавать и выражать свои чувства.

Без помощи внутренней речи наша индивидуальность остается невыраженной, неясной, смазанной. На нас давят эмоции, не получившие названия, которых мы не понимаем. „Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущен…“ — жалуется Гейне в известном стихотворении[36], и я его понимаю. У нас есть потребность анализировать наши собственные чувства, используя те ресурсы, которые предоставляет нам язык. Благодаря ему мы можем обратить внимание на нашу собственную сознательную жизнь. Это орган рефлексии. Но здесь нас поджидают две опасности. Отсутствие интроспективного анализа делает разум импульсивным, грубым, непредсказуемым, но избыточный анализ, постоянное пережевывание одной и той же темы парализуют. Точную меру, как в этом, так и во многих иных случаях, определяет практика. Адекватным может считаться тот уровень самоанализа, который улучшает наши отношения с действительностью, увеличивает наши возможности быть счастливыми.

А теперь рассмотрим под лупой феномен, который я только что затронул: мы безостановочно говорим сами с собой. „Человек — это внутренний диалог“, — писал Паскаль. В нашем внутреннем пространстве мы передаем сами себе информацию, а также приказываем себе и задаем вопросы. Создается впечатление, что речь служит не только для нашего общения с окружающими, но и для того, чтобы общаться с самими собой. И это по крайней мере мне самому представляется поразительным. Почему мы это делаем? Мы учимся управлять нашим собственным разумом в обществе посредством языка и делаем это в течение всей нашей жизни. Почему мы задаем вопросы сами себе? Разве это не бесполезное и лишенное смысла поведение? Я спрашиваю, и я же сам отвечаю. К чему ведет эта игра в раздвоенность? Американский философ Дэниел Деннетт задал тот же вопрос и предположил, что на протяжении всей эволюции человек приучил себя просить помощи у своего ближнего, и в некий критический момент он обратил внимание на то, что произошло неожиданное короткое замыкание в этой социальной сети. „Он попросил помощи в необычных обстоятельствах, когда не было никого, кто мог бы услышать и ответить на его призыв, кроме него самого! Когда человек услышал свою собственную просьбу, это спровоцировало некий „полезный“ ответ, как если бы о помощи молил кто-то другой, и, к своей радости, человек убедился, что сумел породить ответ на собственный вопрос. Он открыл полезность когнитивной самостимуляции“.

Все это заставляет нас признать, что индивидуальный разум в действительности социален по своему происхождению и в своем функционировании. Внутренняя речь возникает в ходе интроекции[37] коммуникативной речи и перенимает ее свойства. Звуки в своих внешних проявлениях — это объективные инструменты взаимосвязи с окружающими. Изданный звук — прежде всего инструмент психологического влияния на поведение, не важно, идет ли речь о поведении другого человека или своем собственном. Язык родился для выполнения практических задач в мире, наполненном трудом. Изначально он использовался для решения социальных задач — сотрудничества, предостережения, угрозы, обучения, и только позже превратился в инструмент воздействия человека на себя самого. Намерение говорящего, замечает Шлезингер, прежде всего императивно: он стремится управлять сознанием или вниманием слушателя.

Возвратившись внутрь, язык превращается во внутренний и субъективный инструмент взаимосвязи с самим собой. Я говорю не с кем-то другим, а с самим собой. И делаю это посредством социального инструмента, который придает социальность и моей мыслительной деятельности. „Сознание, — пишут Сильвестри и Бланк, — появляется тогда как форма социального контакта с самим собой“.

Здесь может проявиться еще один тип ошибок внутренней речи.

Напомню, что первой ошибкой была неспособность познать себя. Сейчас меня занимают речевые механизмы, жесткость которых может превратить их в самоубийц или убийц. Это пагубные привычки. Например, муссирование, пережевывание. Некое беспокойство запускает злополучный „припев“, порождает фразы, которые повторяются бесконечно, получается колесо, вращение которого выматывает, но не указывает выхода. Вы становитесь жертвой вечного пережевывания, потому что не можете проглотить жвачку. Мне вспоминается картинка, увиденная в детстве: водокачки, черпающие воду из моей любимой реки Тахо. Терпеливое животное, которому обычно завязывали глаза, ходило по кругу, проделывая путь без начала и конца. В мыслительной водокачке, порожденной какой-либо тревогой, — мы не говорим о патологической водокачке, об одержимости, — речь „закольцовывается“, застаивается. Душевные болезни дают жуткие примеры того, как вычислительный разум создает подобные застывшие конструкции. Немецкий психиатр Губерт Телленбах, описывая тяжелые депрессии, уточняет, что не вполне правильно определять речь пациентов как депрессивную. Было бы вернее сказать, что депрессия говорит устами пациентов из-за затяжного характера патологического процесса.

Наша речь не является ни уникальной, ни шаблонной. В любом из нас могут существовать разногласия или плюрализм. И здесь кроется тот дефект, который стоит проанализировать. Всякое желание, всякое чувство, всякий поступок могут превратиться в слово. Есть очень „речистые“ аффективные модули — например, желания. „Сердце переполнено — рот не закрывается“, — гласит старая поговорка. Желание завоевать или желание принести вред пробуждают неудержимое красноречие. Есть „болтливые“ чувства — радость, например, — и „молчаливые“ чувства — грусть и тоска.

Эти голоса имеют свойство преувеличивать свою значимость, провозглашать свою независимость, и тогда они обретают смысл, идущий намного дальше слов. Иногда они добиваются такой автономии, что человек забывает о том, что они представляют собой всего лишь порождения его разума. Так случается у психически больных, страдающих галлюцинациями. Патология в ряде случаев является не более чем утрированной нормой. Такие люди часто воспринимают воображаемые события как реальные. Например, они слышат голоса. Передаю случай, рассказанный Кастильей дель Пино в его „Теории помрачения“. Пациент рассказывает, что он слышит:

У нормальных людей внутри рождается голос, который обыкновенно обретает столь же могущественную автономию. Голос сознания. Чей это голос? Кант писал об этой „удивительной особенности“ морального сознания, которую он описывает как аутореферентную взаимосвязь: „Она призывает человека в свидетели за или против самого себя“. Фрейд определил ее как сверх-эго и толковал как сдерживающее присутствие отеческого голоса. Бахтин, опираясь на марксистскую точку зрения, говорил, что „всегда один из этих голосов, независимо от нашей воли и сознания, сливается с точкой зрения, с мнениями и оценками класса, к которому мы принадлежим. Всегда второй голос становится голосом наиболее типичного, наиболее идеального представителя нашего класса“[38]. Хайдеггер упоминал о подобной же двойственности: один голос — это голос неаутентичный, голос общественный, заимствованный, сопровождающий ежедневные события и заботы, другой — это голос истины.

Все мы одновременно судьи и подсудимые, и если свод законов, который использует судья, оказывается несправедливым, если этот властный голос — надо заметить, совершенно необходимый — несправедлив по причине своей безнравственности или жестокости, ущерб, нанесенный языку, будет глубоким и болезненным. Голос сознания, который нас стыдит, обвиняет, одергивает, может превратиться в автономный модуль, не способный воспринять какой бы то ни было аргумент или саму очевидность. Одним словом, деструктивный.

Я изучил некоторые ошибки нашей внутренней речи. Внутренняя речь терпит неудачу, когда она не способна управлять поведением или когда подчиняется экспрессивным модулям, возникшим на основе верований, чувств, давления общества, — косным, замкнутым на самих себя, которые, если дорываются до власти, творят бесчисленные несчастья. Распространение автоматических навыков и сдача позиций свободолюбивыми силами — то есть исполнительным разумом — объясняют эти ошибки, как и все остальные тоже. Разум находится в зависимости от бессвязного многоголосия. Индусские мудрецы, создавшие йогу, старались выработать технику, способную заглушить эти кичливые голоса. Они верили, что наблюдать за миром можно лишь в состоянии полного покоя и отрешенности. Как сказал Сан Хуан де ла Крус[39]: „…И упокоился мой дом“.

А теперь я коснусь некоего речевого механизма, обладающего особым влиянием. Обычно мы живем и параллельно комментируем для себя самих то, что проживаем. Эта хроника прочно зависит от состояния души и личностного восприятия, которые являются великими источниками смыслов. Ранимая личность станет непременно сопровождать все события обидчивым комментарием. Поэт — поэтическим комментарием. Мы комментаторы самих себя и из этих комментариев иногда черпаем силы, а иногда комментарии сокрушают нас. Любая школа психиатрии была бы очень заинтересована в том особом резюме, которое мы составляем для себя самих, потому что все это может оказаться пожизненным бременем. Отдельные люди воспримут любое событие как поражение, или опасность, или преступление. Слишком разговорчивый вычислительный разум может оказаться невыносимым.

[34] Эмиль Бенвенист (1902—1976) — французский лингвист.

[35] Перевод М. Вульфа, Я. Когана и др.

[36] Генрих Гейне, „Лорелея“. Перевод А. Блока.

[37] Интроекция — бессознательный психологический процесс, относимый к механизмам психологической защиты, включение индивидом в свой внутренний мир воспринимаемых им от других людей взглядов, мотивов, установок и пр.

[38] „Конструкция высказывания“.

[39] Сан Хуан де ла Крус (также известен как Святой Иоанн Креста; 1542—1591) — испанский писатель и поэт-мистик, профессор богословия, занимал высокие посты в иерархии ордена кармелитов; был канонизирован в 1926 г.