Поверженный разум. Теория и практика глупости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Фанатизм. Фанатизм объединяет в себе все когнитивные ошибки, но добавляет к ним два крайне опасных элемента: претензию на владение абсолютной истиной и призыв к действию. Базовый принцип фанатизма — положение, которое трудно оспорить: правда заслуживает особого статуса относительно всех ложных учений. Беда в том, что принцип этот не подкреплен полноценным обоснованием такой правды. Никто всерьез не сомневается в том, что физика достойна куда большего доверия, чем астрология, ввиду скрупулезной систематической работы над доказательствами, постоянно обогащающими и развивающими научное знание. Плохо, когда мнение, никак не обоснованное эмпирически, заранее считается абсолютно истинным. Абсолютная истина должна исповедоваться безоговорочно и внушать столь же безоговорочное уважение к себе. Так в концепции Истины начинает преобладать деспотическое начало. Воин, который поджег Александрийскую библиотеку, ясно представлял себе это: „Либо книги, находящиеся здесь, говорят то же самое, что и Коран, — и тогда они бесполезны; либо же они противоречат Корану, и тогда они богохульны. И в том и в другом случае они должны быть уничтожены“. Мудрый Джон Локк так охарактеризовал порочный круг, в который попадают фанатики: „Они твердо убеждены в провидческом характере доктрины, потому что твердо верят в нее; они твердо верят в нее, потому что это провидение“.

А теперь о второй опасной стороне фанатизма: готовности и стремлении к действию. Вольтер однажды дал фанатизму такое определение: „Это слепое и страстное рвение, возникающее из суеверий и порождающее нелепые, жестокие и несправедливые деяния, совершающиеся не только безо всякого стыда и угрызений совести, но, напротив, с радостью и утешением. Фанатизм есть не что иное, как суеверие, введенное в повседневную практику“. Кальвин — яркий тому пример, когда в „Защите истинной веры“ он пишет: „Каждый, кто станет защищать мнение, что наказания еретиков и богохульников могут быть несправедливыми, точно так же виновен в ереси и богохульстве. Земные власти не смеют возразить — властью Бога утверждаю это, и пусть будет всем совершенно ясно, что так Господь спасает Человека в теле своей Церкви для Страшного суда“.

Во всех этих случаях появляется тот же самый фактор искажения: ограждение себя от очевидности или от противоречащих убеждениям аргументов, которое препятствует нормальному развитию процесса познания. Дэниел Деннет, яркий американский философ, писал: „Свобода человека состоит в использовании приобретенного опыта для управления поведением“. Фанатизм берет разум в плен, потому что мешает ему учиться.

Эта неспособность учиться на опыте, конечно же, весьма распространенное зло. Согласно Генри Киссинджеру[9], который, несомненно, говорил об этом со знанием дела, политики, приходя к власти, не способны усвоить ничего из того, что противоречит их убеждениям. „Их убеждения — тот интеллектуальный капитал, который они потратят в течение своего срока пребывания у власти“ (The White House Years, Little, Brown, Boston, 1979).

Замкнутый на себя самого модуль приобретает значимость, которой он не заслуживает. Предпосылки для такого хода вещей могут быть различными. Иногда это просто привычка, воспитанная средой, иногда — рефлексивная защита от чего-либо непонятного, странного, а очень часто — неспособность переживать сложные или неясные ситуации. В 1944 году Американский еврейский комитет спонсировал широкомасштабное исследование, целью которого было понять, что же произошло в нацистской Германии, и вскрыть механизмы предубеждений. В исследовании приняли участие Адор-о, Хоркхаймер, Аккерман, Ягода и другие известные ученые. Они пришли к такому выводу: предубеждения — феномен, в котором задействована вся личность целиком. Они внедрили новый термин, чересчур категоричный, на мой взгляд, для того чтобы описать личность, склонную к предубеждениям: „личность, нуждающаяся в авторитарном управлении“, личность, которой необходимо чувствовать себя в подчинении строгой и непререкаемой власти. Я упоминаю об этом эпизоде потому, что он лишь подкрепляет убеждение, которое я с некоторых пор разделяю: более, чем о разуме, мы должны говорить о разумных личностях. И о неразумных, конечно, тоже. У каждого из нас могут быть различные ментальные „новообразования“, например мании, и важно не дать этим „новообразованиям“ проникнуть в жизненно важные центры, не позволить распространять ментальные „метастазы“, нужно изолировать их. Важно не дать им обрести власть над человеком.

Почему эти феномены являются ошибками разума? Потому что блокируют одну из важнейших функций разума — познание действительности. Познание — не привилегия, а жизненно необходимая функция. Мне необходимо знать, ядовит этот гриб или нет. Если бы мы могли жить в мире фантазий, все было бы прекрасно, но это невозможно. Я могу вообразить, что я Супермен, но иллюзия просуществует ровно до тех пор, пока я не брошусь с крыши с намерением полететь. Стоит только это сделать, и реальность вернется в то же мгновение, когда я разобью себе голову об асфальт.

Для того чтобы проиллюстрировать опасные последствия тех ошибок разума, которые привели к Инквизиции, Крестовым походам, религиозным войнам, газовым камерам, исламскому джихаду, приведу совсем недавний пример: светская идеология против женщины. Святой Фома Аквинский изрек: „Женщине нужен мужчина не только для того, чтобы она могла зачать, но и для того, чтобы ею можно было управлять: ведь разум мужчины куда более совершенен и потому он гораздо более добродетелен“ („Summa contra gentiles“, III, 123). Плохо, что так можно было сказать в XII веке, но тот факт, что нечто подобное продолжают говорить и в веке XX, заставляет поистине воззвать к небесам — хотя, разумеется, и не к томистским небесам. До 1975 года статья 57 Гражданского кодекса Испании гласила: „Муж должен заботиться о жене, и жена должна быть послушной мужу“. В преамбуле закона, которым провозглашались эти установления, содержание данной статьи оправдывается одним крайне показательным параграфом: „Право на власть, которое природой, религией и историей предоставлено мужу и осуществляется в точном соответствии с католической традицией, которая всегда вдохновляла и впредь будет вдохновлять отношения между супругами“.

Упорство в дискриминации вело к сохранению определенных взглядов на роль и место женщины — взглядов, которые легко было бы развенчать одним лишь обращением к фактам. Это типично для догматизма, суеверий и предубеждений. История взглядов на менструацию, например, похожа на хронику коллективного психоза. В Библии, или в индийских трактатах, или в христианских ептимиях менструация рассматривалась в категориях чистого и нечистого. Она была естественным явлением, но нечистым. Имеются в виду отчасти религиозные суеверия, отчасти гигиенические. Но меня сильнее всего шокируют предрассудки, которые ссылаются на реальные факты и вместе с тем не имеют никакой связи с действительностью. Плиний Старший говорит в своей „Естественной истории“: „Менструирующая женщина губит урожай, разоряет сады, уничтожает семена; из-за нее опадают плоды, она убивает пчел, и если прикасается к вину, то вино превращается в уксус; молоко скисает“. Еще в 1878 году член Британской медицинской ассоциации направил сообщение в „Британский медицинский журнал“, в котором провозглашал: „Несомненно, что мясо гниет, когда к нему прикасаются женщины во время месячных“. Симона де Бовуар очень остроумно рассказывает в своей книге „Второй пол“, до какой степени эти убеждения доходили во французской деревне:

Предрассудки, догматизм и суеверия являются ложными, но, по крайней мере, сознательными убеждениями. Есть, однако, и другие убеждения, неявные, не сформулированные, которые представляются опасными прежде всего из-за их бессознательности. Мы могли бы сказать, что они бессознательны, хотя это выражение не совсем точно. Эти убеждения воздействуют на наши отношения, чувства, решения, но воздействуют скрытно. Ортега[11] с великой прозорливостью провел грань между мыслями и верованиями. Идеи человек обретает, верования и убеждения ему присущи.

Рассмотрим чувство стыда. Суть этого понятия отточена обычаями и временем. Не удержусь от цитирования определения, данного Домингесом[12] в его „Словаре“ (1848): „Стыд. Вид целомудренной сдержанности, робкого и скромного смущения, как бы потревоженной невинности. Чистая, застенчивая и непритворная скромность, осторожность, порядочность, особенно у женщины; держащийся, однако, на очень тонкой нити, с высокой степенью угрозы разрыва ее и наступления непоправимых последствий“. Разумеется, Домингес не прав. Физический стыд бывает мужским и женским, детским и взрослым. Он основан, вероятнее всего, на неких анатомических представлениях, происхождение которых нам неизвестно и которые меняются по мере развития человека от эпохи к эпохе, от одной формы общества к другой; поэтому я и завел о нем разговор. Стыд связан с понятием pudendus[13], с тем, что нельзя показывать, но это не объективная категория, а скорее культурная. Женщины племени яномами ходят полностью обнаженными, они только и носят что шнурок на талии, без него они бы чувствовали себя непристойно. Плиний утверждал, что женщины могли бы находиться обнаженными на стадионе, как и мужчины, но при этом они выглядели бы нелепо. Плиний приводит удивительный аргумент, подводя основу под свое утверждение о естественной природе женского стыда: тело утопленницы плавает лицом вниз, с тем чтобы скрыть ее половые органы, в то время как тело утопленника всегда плавает лицом вверх. Этот аргумент повторялся неоднократно вплоть до XVII века.

Некоторые верования оказывают мощное воздействие на формирование личности. В особенности те, что относятся к нам самим. Ребенок создает собственный образ, утверждая свое „я“. В пятнадцать месяцев он узнает себя в зеркале. Вероятно, что его собственная деятельность, чувство, что его собственные поступки оказывают влияние на действительность, служат основанием для его субъективного самоосознания. В два с половиной года дети — уже разумные существа, и, возможно, к четырем годам у них складывается представление о том, как функционирует разум. Ребенок начинает осознавать свое „я“, вырабатывать серию представлений о себе самом, которые со временем подвергаются пересмотру. Эти представления о себе включают оценку, положительную или отрицательную, уважение или неуважение к себе самому, которое вкупе с представлением о своей способности справляться с проблемами будет определять в значительной степени эмоциональную сторону его жизни.

Среди этих могущественных убеждений мы находим также социальные роли, то есть модели поведения, которые соответствуют, например, женщинам или мужчинам; своего рода сценарии, которым мы следуем в жизни. Мы держим в голове модель мира, и она нужна нам для того, чтобы переосмысливать информацию и оценивать то, что с нами происходит. На этом основываются наши чувства и наши ожидания. Американский антрополог Маргарет Мид описала две разные мыслительные модели. Одна относится к племени арапеш, вторая — к племени мунгудумор. Великая цель арапешей состояла в том, чтобы ямс и дети росли хорошо. Вся их социальная организация была подчинена достижению этих целей. Они считали, что мир должен быть радушным. Мунгудумор думали иначе. Мир — это опасное место, в котором можно выжить, только находясь в состоянии постоянной тревоги, будучи готовым отразить нападение. В детях воспитывалась агрессивность, которая считалась спасительной. Социальная организация племени целиком и полностью основывалась на подозрительности, силе и постоянной враждебности.

Таким образом, движение от желания к действию, проходящее через этап чувственной оценки, попадает под воздействие систем убеждений и верований, определенных моделей. Некоторые из них благоприятствуют дисфункциональному или деструктивному поведению. Я ненадолго задержусь на той системе убеждений, которая ведет к употреблению наркотиков. Безусловно, можно говорить о влиянии темперамента, например о потребности в новых эмоциях, импульсивности, неспособности переносить скуку. Другие склонности являются приобретенными — например чувство бессилия или беспомощности. Некоторые убеждения, похоже, присутствуют постоянно: „Я должен был быть совершенным. Я должен был быть сильным. Я всегда должен был добиваться того, чего хочу. В жизни не должно быть места боли, жизнь не должна требовать от меня никаких усилий. Я не в состоянии влиять на то, что меня окружает. Наркотик может дать мне силы, которых мне не хватает. Мир — дерьмо, и я тоже дерьмо“.

Американский психиатр Аарон Бек пытался обнаружить убеждения, называемые им патологическими; я, в свою очередь, предпочитаю именовать их токсичными. Он полагает, что у всех них есть следующие общие черты:

1) немотивированные суждения. Такие умозаключения ведут к очень резким выводам, которые, впрочем, не имеют очевидных подтверждений: „Меня должны ценить все, если я хорошая“, „Если я не заработаю много денег, я буду лузером“;

2) выборочное абстрагирование. В оценке опыта происходит концентрация на одной специфической детали, в то время как другие, подчас более значимые, игнорируются: „Я опять опоздал. Я все делаю неправильно“;

3) неоправданные обобщения. Когда следуют от частного случая к общим выводам: „Икс не позвонил мне. Никто никогда меня не полюбит“;

4) превозношение или принижение. Преувеличение значимости дурных событий и преуменьшение роли того, чем можно было бы гордиться: „Непростительно было бы не принести ему десерт, который он любит“, „В моей жизни нет ни одной радостной минуты“;

5) абсолютистский и дихотомический образ мышления. Стремление классифицировать любой опыт в рамках двух абсолютно противоположных категорий, при этом постоянно давая себе негативную оценку: „Я все делаю плохо“, „Я никому не нужен“, „Я недостойный человек“.

Эти убеждения являются на самом деле приобретенными привычками, действующими скрытно на уровне памяти; они вызывают серьезные искажения в области чувственной оценки. Выявить и изменить эти привычки — вот правильное решение.

Меня живо интересует, почему так мало внимания уделяется исследованию „доверчивости“, чрезмерной склонности верить во что бы то ни было. Полагаю, что человек по природе своей доверчив, то есть располагает эффективными и подсознательными механизмами формирования верований и убеждений. Верования и убеждения — это умственный навык, то, что усваивается в процессе неоднократного повторения, механизм усвоения унаследован нами от наших братьев — животных. Вспомните собаку Павлова. Павлов включал звонок незадолго до того, как собаке давали пищу, и слюноотделение у нее начиналось уже в момент звонка. В человеческом измерении собака твердо верила в то, что еда последует за звонком, и соответственно себя вела.

Верования и убеждения появляются автоматически. Я не могу поверить во что-либо по собственной воле. Многие хотели бы исповедовать или, напротив, перестать исповедовать какую-либо религию. Но ведь вера — совсем не то, что можно обрести произвольно, на самом деле обретение веры происходит в рамках совершенно определенных моделей, которые стоит знать для того, чтобы либо использовать их, либо, напротив, избегать. Человек склонен верить той информации, которая постоянно повторяется и приходит к нему из самых разных, но подтверждающих друг друга источников. Такой механизм становится спасительным в сфере опыта. Я вижу тень и не знаю, медведь это, скала или оптический обман. Я двигаюсь для того, чтобы понять, исчезнет ли она. Я приближаюсь. Спрашиваю своего спутника, видит ли он тень. Впечатление подтверждается, если я слышу рычание медведя, чую его запах или чувствую прикосновение его лапы на своей спине, — тут уже не приходится сомневаться в том, что медведь и на самом деле рядом. Устойчивость восприятия и взаимное подтверждение сигналов, получаемых по различным чувственным каналам, достойны доверия. Они являются эффективным механизмом для нашего приспосабливания к действительности.

Но с появлением языка многое меняется. Люди начинают верить не только тому, что они видят, но и тому, что им говорят. И это уже куда более опасно, потому что язык служит своего рода заменой опыта, но без всяких гарантий. Слово породило коммуникацию, а вместе с ней и ложь, и наши механизмы формирования убеждений могут быть легко обмануты. Средства массовой информации часто прибегают ко лжи, потому что могут таким образом создавать симулякры действительности.

Власть всегда использовала эту анахроническую слабость. Механизмы реализации власти постоянны и сводятся к трем основным. Способность причинять зло. Способность поощрять. Способность влиять на убеждения. Последнее сумел понять Наполеон — это было одним из проявлений его гениальности и делает его столь современным. Я вновь рассматриваю пример Наполеона не только потому, что восхищаюсь им, но еще и потому, что ниже — в последней главе — снова вернусь к нему. Он берег свой публичный образ так, как иные оберегают священные образы, — упорно и истово. Он обнаружил, что общественное мнение всемогуще, и посвятил весь свой талант его моделированию или управлению им. Он должен был внушить народу мысль о своей непогрешимости. Он сумел создать миф, славную легенду о себе самом, хотя его настоящая история временами была незавидной или даже ужасной. Он создал тип диктатора, который впоследствии неоднократно копировался, — особый тип провидческой личности. Захватив власть, Наолеон должен был узаконить беззаконие. И добился, чтобы французский народ избрал его пожизненным консулом — причем подавляющим большинством.

Он захотел не только воевать, но также и рассказывать о войне. Будучи командующим армией в Италии, он основывает газету „Курьер итальянской армии“ и через месяц еще одну — „Взгляд на Францию из итальянской армии“. На следующем этапе он строит свой собственный образ со всем присущим ему бесстыдством: „Бонапарт стремителен, словно молния, он разит, как луч. Он повсюду, он все видит. Он — посланец Великой Нации. Он из тех людей, чья власть ограничена только пределами его воли“. Когда он отбывает в Египет, то не упускает случая создать новую газету. Выпускается „Египетский курьер“. Он так хорошо знает, какой может быть власть прессы, что на следующий день после осуществленного им государственного переворота признает: „Если я выпущу из рук прессу, то не продержусь у власти и трех дней“. В тот же день — 19 брюмера — он приказывает начать издавать „Парижский ежедневник“: „Первый воин Европы, ставший верховным правителем Франции, провидческая личность, в которой нуждается измученная страна“. И годом позже, меняя провидческий миф на миф о сверхчеловеке, он публикует свой новый портрет: „Исключительная телесная мощь Первого консула дает ему возможность работать двадцать восемь часов в сутки; позволяет ему в течение этих двадцати восьми часов как сконцентрироваться на одном и том же деле, так и столь же успешно заниматься двадцатью делами одновременно, и ни усталость, ни трудности не в силах помешать решению проблем. Его способность организовать работу позволяет ему, занимаясь каждым конкретным делом, глубоко осмысливать всю совокупность своих забот“.

Доверчивость, механически отторгающая всякую критику, дурацкое пассивное принятие всего что приходит к нам по информационным каналам, — это еще один, и весьма драматический, дефект разума. Другая крайность — острое недоверие, вечное сомнение — всего лишь обратная сторона той же медали.

К счастью, мы придумали способы, как избежать когнитивных поражений, предубеждений, суеверий, догматизма, объяснений, которые ничего не объясняют, а также излишней доверчивости. Накопив огромный опыт проб и ошибок, Человечество обнаружило различные возможности использования разума. Мы знаем, что есть рациональное и нерациональное использование его. Оба оперируют логическими умозаключениями, но у них разные цели. Рациональное использование разума ищет универсальные очевидности, которые могут стать общими. Нерациональное же его использование замыкается в частном мире отдельного человека. Ко всему прочему, этот отдельный мир может функционировать автономно и даже изолированно. Психиатрам известна форма помешательства, когда больные теряют всякую связь с действительностью. Не стоит путать умозаключение, способность строить логические инференции, которые являются частью структурного разума, с рациональным использованием разума, то есть с использованием его в целях познания, понимания, уяснения, созидания. Такова программа исполнительного разума.

Моя защита рационального использования разума, поиска принимаемых многими очевидностей, основывается на практическом фундаменте. Меня не обольщает сияние правды, ибо обман может быть столь же сиятельным. Вот что, например, пишет Лорка:

Это неправда! В жизни такого не бывает. Но ведь до того прекрасно, что меня тянет пожить в этом мире детских сказок. Действительность и ее субъективная посланница — Правда — являются для нас необходимостью. Разум нужен для того, чтобы выживать и быть счастливым. Расскажу попутно одну историю. Мышление ребенка, которое изначально бывает эгоцентрично и непоследовательно, движется в сторону логики и объективности. Швейцарский психолог и философ Жан Пиаже, хотя и занимался в первую очередь когнитивными аспектами разума, соглашался с тем, что сильная мотивация необходима ребенку для того, чтобы оставить свое внутреннее укрытие и броситься на завоевание действительности. Что побуждает его делать это? То, что движет ребенком при переходе от частной очевидности к межсубъектной, не может быть логикой, потому что детская логика слишком слаба для того, чтобы ребенка заботили противоречия. Импульс проистекает из потребности взаимодействовать с окружающими. Стремление жить вместе с другими людьми подвигает ребенка к модели межличностного интеллекта.

Жизненная необходимость требует от нас адекватного отношения к действительности, установления связи с другими людьми и взаимодействия с ними в практическом смысле. Все эти вещи требуют определенной конфигурации сознания индивида в объективном пространстве, пространстве взаимодействия. К примеру, диалог, хотя бы фрагментарный, возможен только тогда, когда он может выйти за рамки частного мира, для того чтобы приблизиться к объективности, пространству, которое не принадлежит никому в отдельности, но одновременно всем вместе.

[9] Генри Альфред Киссинджер (р. 1923) — американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений, лауреат Нобелевской премии мира.

[11] Хосе Ортега-и-Гассет (1883—1955) — испанский философ и социолог.

[12] Рамон Хоакин Домингес — автор дополнительных статей к „Национальному словарю, или Классическому словарю испанского языка“.

[13] Непристойное (лат.).