Поверженный разум. Теория и практика глупости: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот очень простой случай. Ярость — эмоциональный модуль, который приводит к агрессии. Я только что прочел в газете, что в приступе гнева мужчина плеснул в свою жену кипящим маслом из сковороды, а затем, испугавшись, бросился вниз с балкона. Во всех случаях ошибок разума, которые я намерен проанализировать и которые отличаются большим или меньшим драматизмом, присутствует один из следующих элементов. Речь может идти либо о неадекватности модуля, возникающей по причине упрямства, устаревших привычек, отрицания опыта, нежелания продолжать жить, либо о недостаточной эффективности исполнительного „я“, связанной с излишним автоматизмом его работы или чрезмерным эмоциональным возбуждением. Мы никуда не денемся от Сартра, который в своей крайне сложной, но и обязательной для чтения книге „Идиот в семье“ утверждает, что глупость — это мысль, превращенная в безжизненную материю, мышление, превращенное в механизм. Его соотечественник Пьер Жане, великий психиатр, который, к сожалению, оказался в тени своего слишком знаменитого современника Фрейда, говорил, что причина всех аномальных видов поведения кроется в разрыве связей, обеспечивающих гармоничное взаимодействие различных ментальных модулей. Он назвал это психастенией[5].

Существуют, таким образом, разум торжествующий и разум поверженный. Достаточно ли разуму достичь своих целей, чтобы мы сказали, что он преуспел? В теории так оно и есть. Много лет тому назад меня удивило утверждение американца Герберта Саймона, лауреата Нобелевской премии в области экономики и отца искусственного разума, человека, которым я искренне восхищаюсь. Он говорил в своей книге „Природа и предел человеческого разума“, что „человеческий разум не только инструмент для моделирования мироустройства в его целостном единстве, для создания всеобщей модели, принимающей во внимание все варианты, но прежде всего инструмент разрешения проблем и удовлетворения нужд, частичных и специфических“. Достаточно скромная функция. Он добавлял: „Разум исключительно инструментален. Он не может выбрать наши конечные цели. Он не может указать нам, куда идти, в лучшем случае он может показать нам, как туда добраться“. Это здравое утверждение — минное поле. Мы можем взлететь на воздух, если вторгнемся в данную область. Эффективность превращается в основной критерий. Верно использовать разум означало бы использовать его эффективно. Этот критерий правилен, но недостаточен. При германских княжеских дворах в XVII веке использовался педагогический прием, неэффективность которого не нуждается в доказательствах. Наказания, заслуженные монаршими детьми, несли вместо последних дворянские дети из их свиты, называвшиеся мальчиками для битья. Разумеется, наказания „за того парня“ не могли привести ни к чему хорошему. Когда этот метод попытались применить во Франции, Генрих IV отказался утвердить его. В письме, датированном 14 ноября 1607 года, он пишет: „Повелеваю, чтобы дофин всегда наказывался за совершение дурных поступков или плохое поведение; я на собственном опыте знаю, что ничто так не идет на пользу ребенку, как хорошая взбучка“. Нельзя отрицать: совершать очевидно бесполезные поступки глупо, но и высокая эффективность каких-либо действий не является критерием их разумности. В своей книге „Теория созидательного разума“ я уже критиковал то определение разума, которое используют информатики, возглавляемые Алленом Ньюэллом, коллегой Саймона; для них разум — это информационное приложение к достижению целей. Мне представлялось ошибочным исключение выбора целей из сферы разума. Изобретать цель — одно из главных свойств человеческого разума. И если он путается в целях, то он путается во всем остальном. Разум служит не столько для разрешения проблем, сколько для их постановки. Дискуссия о том, какого пола ангелы, не позволяет в полной мере проявить блестящие интеллектуальные способности, она скорее является образцом риторического искусства или силлогистического фехтования. Смутная или ошибочная цель сама искажает и разрушает все построения, ведущие к ней. Здесь мы сталкиваемся с принципом, речь о котором пойдет в этой книге далее. Провозглашать принципы — великое искушение для каждого философа, это известный факт. С большим удовольствием я предлагаю вашему вниманию звучный „принцип иерархии уровней (или рамок)“:

Некоторое время назад в одной немецкой газете было напечатано жалобное письмо некоего инженера, который разрабатывал печи крематориев для нацистских лагерей смерти. Он жаловался на то, что никто так и не оценил техническое качество его разработок. Ведь уничтожить быстро и эффективно миллион или несколько миллионов человеческих тел не так уж легко. Процесс уничтожения человеческих останков должен был быть непрерывным, быстрым и дешевым. Как вам нравятся претензии немецкого инженера? Не стоит преждевременно негодовать, потому что мы все часто используем сходный критерий. Военные технологии, например, прекрасны. Я как страстный поклонник авиации не могу удержаться от восхищения, глядя на то, как истребитель — само совершенство, — словно металлический дельфин, стремительно пронзает бесконечную синь небес. Но гонка вооружений находится в области иррационального. Эта красота предназначена только для того, чтобы убивать. Во время холодной войны в ядерных арсеналах сторон имелись бомбы, способные уничтожить планету сотни раз. То есть девяносто девять процентов бомб были не нужны. Несомненно, такое наращивание арсеналов было результатом рациональных решений, но сами эти решения принимались в рамках абсурда. Развитые страны должны сократить производство продовольствия или уничтожить часть урожая для того, чтобы не обрушить рынок. Деньги платятся фермерам за то, чтобы у них не было урожая. Это верное решение с точки зрения экономики. Но ведь миллионы людей умирают от голода, стало быть, такое решение, адекватное в рамках одной сферы, становится преступным в более широком смысле. Согласно данным ООН, в мире насчитывается более 1 миллиона 200 тысяч человек, живущих на один доллар в день и менее, однако мы в Европейском союзе платим каждой корове субсидию в размере двух долларов ежедневно. Я понимаю, эта помощь направлена на развитие скотоводства в наших странах, но простое сравнение цифр по меньшей мере внушает тревогу.

Принцип иерархии уровней представляется мне просто необходимым для того, чтобы понять человеческое поведение и справедливо оценивать его. Он обязывает нас к вынесению различных суждений на различных уровнях. То, что приемлемо на одном уровне, выглядит иначе, если неприемлем весь уровень в целом. Приведу два примера прекрасных поступков и чрезвычайно храброго поведения при совершенно неприемлемых обстоятельствах. Первый пример — это легендарная атака английской бригады легкой кавалерии при Балаклаве во время Крымской войны. Главнокомандующий лорд Реглан приказал кавалерии стремительно атаковать русские позиции, чтобы успеть предотвратить перегруппировку артиллерии противника. Атака мыслилась кавалькадой, вытянутой в линию. Реглан не учел того, что на русских флангах было сгруппировано большое количество артиллерии и стрелковых подразделений, которые могли расстреливать атакующих как мишени на ярмарке. Кавалерия геройски выполнила глупый приказ, но меня не удивляет комментарий британской газеты „Обозреватель“: „Крымская война продемонстрировала высочайшие достижения человеческой глупости“. Из семисот кавалеристов, принявших участие в атаке, вернулись живыми менее двухсот. Они вели себя мужественно. Однако их храбрость оказалась бессмысленной. В эпитафии павшим надо было бы написать: „Погиб как герой, выполняя абсурдный приказ“. Но в итоге появилось стихотворение Теннисона[6], от красоты которого мне становится не по себе:

Второй пример связан с терроризмом. Передо мной фотографии молодых студенток-мусульманок с горящими как уголья глазами, они красивы, в их лицах сквозит серьезность детей, которым пришлось преждевременно погрузиться во взрослые заботы. Они должны были стать ходячими бомбами и умереть, нанеся урон врагу. Их самопожертвование — образец храбрости, но сам террор, в рамках которого нужна такая храбрость, является аморальным и бессовестно использует этих девушек. Ребенок, идущий в школу, женщина, думающая о том, как свести концы с концами, мужчина, радующийся тому, что внес последний платеж по ипотечному кредиту, — все они погибают из-за чего-то, о чем порой даже не имеют представления. Что общего было у жертв взрыва на вокзале Аточа с войной в Ираке? Для терроризма человеческая жизнь — средство добиться выполнения неких политических требований. Двойственность уровней становится очевидной. Можно воздать должное патриотизму террориста и в следующий же миг бросить его в тюрьму за убийство.

Интеллектуальная оценка нашего поведения напоминает матрешку. Матрешки, находящиеся внутри, сами по себе могут быть разумнейшими, но это ничего не стоит, если матрешка-мать глупа. Из всего сказанного выше я вывожу другой принцип:

Человеку, не способному справляться с проблемами, избавляться от тоски, переносить скуку, может представляться разумным употребление наркотиков. В этом случае цель ясна: ему нужно выйти из затруднительного положения, для чего существует эффективный способ — доза героина. Есть, однако, одно „но“. Для того чтобы подобное решение было по-настоящему эффективным, оно должно в ту же секунду привести человека к смерти, то есть преодоление трудностей должно стать наивысшим из всех уровней. В противном случае продолжение жизни с усугубившимися проблемами превращает прием дозы героина в неразумный шаг. Продление времени — уровень намного более высокий, чем преодоление мгновения (это, конечно, верно лишь для того, кто хочет жить дальше).

Выводя принцип за принципом, я осмеливаюсь провозгласить еще один, третий. Прозорливый Пирс, американский философ и психолог, уже отмечал любопытную склонность философов группировать свои мысли в триады.

Я прекрасно понимаю, что это крайне расплывчатая формулировка. И обещаю разъяснить ее. Обратимся к Кафке. В его „Письмах к Фелице“ описана идеальная, с его точки зрения, модель жизни. „Оказаться вместе с моими письменными принадлежностями и лампой в самом потайном углу глухого, герметично запертого подземелья. Мне приносили бы еду, оставляя ее при этом всегда как можно дальше от моего убежища, у внешней двери в подземелье. Единственным предназначением моей прогулки — всегда в плаще с капюшоном, скрывающим лицо, — по всем подземным галереям был бы путь за едой“. Мне подобный образ жизни не представляется разумным, но, несомненно, случай Кафки отличается от моего. 22 января 1922 года он отмечает в своем дневнике: „С тем, чтобы спасти себя от того, что называют нервами, я начал понемногу писать“. Так как он испытывал потребность жить в укрытии, литература была, несомненно, его наиболее надежным убежищем. Но посмотрим шире. Откуда взялась эта непреходящая потребность скрываться? Об этом рассказывается Милене в потрясающей притче о лесном звере:

В страшном „Письме к отцу“ Кафка отчасти разъясняет свое положение:

В конце письма Кафка предоставляет слово своему отцу, который ставит своему сыну жестокий диагноз: „Ты не жизнеспособен“. Вероятно, разум Кафки был поврежден.

Вскоре после публикации „Лабиринта чувств“, в котором я не раз цитировал этот фрагмент из писем к Милене, я получил патетическое письмо, где объяснялось, до какой степени талант Кафки универсален, ибо Кафка описывает не столько свой собственный случай, сколько выражает некие общие чувства. Автор письма рассказывал мне в драматическом, возвышенном стиле, что он воспринимает себя так же, как кафкианский лесной зверь, и это не позволило ему стать счастливым. Он любил женщину, которая отвечала ему взаимностью. Но, по его признанию, раздеться перед ней ему было невыносимо стыдно, и он сбежал. Не знаю, в чем была его проблема, предполагаю, что она была связана с пенисом, но меня удручила эта история не меньше, чем история Кафки. Прав Стюарт Сазерленд, когда в книге „Иррациональность. Внутренний враг“ утверждает: „Стыд лежит в основе значительной части человеческой иррациональности“. Он действует как могущественный и неуязвимый модуль, становясь непреодолимым препятствием на пути к счастью. Поэтому, когда стыд преодолевает отведенные ему границы и начинает управлять внутренним миром человека, это можно определить как ошибку разума.

Я уже раскрыл три возможные причины глупости. Это вмешательство неадекватных ментальных модулей, неэффективность исполнительного разума и неверная иерархия уровней.

Есть множество способов потерпеть поражение, так же как и множество способов одержать победу. В „Теории созидательного разума“ я показываю их, изучая созидательное преобразование каждой из базовых функций. Воспользуюсь этим же опытом, составляя перечень разрушений. Испанское слово fracaso („поражение“) имеет интересную этимологию. Оно происходит от французского casser, что означает „разрушать“. Поражения всегда оставляют за собой разрушения.

Исследование будет состоять из четырех больших разделов:

1) когнитивные ошибки;

2) аффективные ошибки;

3) ошибки коммуникации;

4) поверженная воля.

Когда мы дойдем до последнего пункта, будет ясно, нужно ли добавлять еще одну главу.

II. Когнитивные ошибки 

Совершая ошибку, разум терпит поражение. Но трудности даются нам для того, чтобы, преодолев их, открыть истину, и поэтому я предположу, что опыт ошибки — это часть естественного хода событий. Все мы переживали подобный опыт, когда то, что нам казалось очевидным, внезапно опровергается иной, куда более яркой очевидностью. Я полагал, что выключил свет в помещении, но выясняется, что это не так. Я доверял одному человеку, но его поступки показывают мне, что я заблуждался. Я был уверен в том, что Солнце движется вокруг Земли, но астрономия учит, что, напротив, Земля движется вокруг Солнца. В опыте ошибки всегда присутствует прогресс знания. Признать ошибку и суметь воспользоваться осознанием этой ошибки — признак гениальности. Великий французский математик Жак Адамар остроумно говорил: „В доказательствах я совершаю приблизительно те же ошибки, что и мои ученики. Единственное мое преимущество перед ними состоит в том, что я отдаю себе в этом отчет немного раньше, чем они“. В книгах, посвященных технологическим изобретениям, упоминается случай внедрения клейких листков для заметок Post It. Технологи компании „3М“ пытались создать высокостойкий клей. Они потерпели неудачу, потому что получался только слабоустойчивый, „вялый“, материал, и на него махнули рукой — пока кто-то не додумался, что и слабая устойчивость может быть полезной. Так появились многоразовые наклейки для заметок. Технологи сумели использовать свою ошибку. Разум терпит поражение, когда мы упорствуем в отрицании очевидности, когда убежденность слепа, то есть не внемлет доводам критики или реальным фактам, когда опыт ничему не учит. Психиатрам известно, что для многих патологий характерна подобная навязчивость. Помрачение рассудка — хорошо изученная вещь. Пациент слышит то, что слышит, и никто не может убедить его в том, что его личный опыт не имеет ничего общего с действительностью.

В состоянии нормальности наблюдается похожий тип поведения, и это явные просчеты разума. Я займусь исследованием трех подтипов: предубеждений, суеверий, догматизма, а также опасной смеси всех трех — фанатизма.

Предубеждение. Как объяснял американский психолог Гордон Оллпорт, быть предубежденным означает „быть абсолютно уверенным в чем-то непознанном“. Это состояние характеризуется таким способом отбора информации, когда из общего потока вычленяются только те сведения, которые подкрепляют существующее предубеждение. Расист выберет из газеты новость об убийстве, совершенном черным, но оставит вне поля своего внимания такие же случаи, где убийство — дело рук белых. Таким способом он себя обезопасит от любой возможной критики. Слово „предубеждение“ буквально означает „вынесение суждения о чем-либо заранее“, то есть до того, как что-либо имело место быть, и до того, как что-либо стало достоверно известно о случившемся. Предвзятые суждения наблюдаются во всех социальных группах, включая и те, в которых люди в силу своего призвания и по требованию профессионального долга должны быть непредвзятыми. Некоторое время назад два психолога, Питерс и Чечи, провели скандальный эксперимент. Они отобрали двенадцать статей, опубликованных в двенадцати журналах по психологии и написанных исследователями, работающими в десяти самых престижных исследовательских центрах США. Они заменили имена авторов на вымышленные, „устроили“ их на работу в столь же вымышленные заведения, вроде Центра исследований человеческого потенциала в Трех Долинах и ему подобных, и отослали статьи в те же самые издания, которые их уже публиковали. Только в трех тексты были приняты к рассмотрению. Хуже того, восемь из девяти оставшихся статей были отвергнуты теми же самыми журналами, которые опубликовали их ранее. Редакторы и издатели, прочитавшие присланные статьи, сообщили, что они не обладают достаточными достоинствами, необходимыми для публикации (Peters, D.R. у Ceci, S. J.: Peer-review practices of learned journals: the fate of published articles submitted again, Behavioral and Brain Science, 5,1982). Это наглядно демонстрирует, что такие факторы, как авторство работы, а также название университета, в котором трудятся исследователи, априори определяют ее оценку, и с этим часто сталкиваются ученые из университетов, расположенных за пределами англоязычного мира.

Подчас предубеждения опасны. Достаточно много говорилось уже о побоищах, спровоцированных расистскими предубеждениями. Как и все ошибки разума, предубеждения неизбежно приносят вред. Тимоти Бенеке в своей книге „Мужчины об изнасиловании“ перечисляет некоторые из высказанных насильниками мыслей о своих жертвах.

Такие взгляды на женщин обычно тесно связаны со следующими взглядами на мужчин:

Суеверие. Испанское слово supersticion (суеверие) этимологически восходит к латинскому superstitio, а от него к superstare (пережить). То есть это мертвые, недоказуемые верования, которые, тем не менее, сохраняют влияние на человека, и он подчас стремится обосновать если не сами верования, то как минимум следование им. Суеверие обычно не содержит в себе дискриминирующего начала, присущего предубеждению, но обнаруживает сходство с ним в неоправданной убежденности, нечувствительной к опровергающей ее очевидности. Во многих гостиницах нет тринадцатого этажа. Не то чтобы владельцы гостиниц верили в магическое значение этого числа, просто-напросто они думают, что было бы разумно его „убрать“ на тот случай, если в него верят клиенты. Но даже те клиенты, которые не подвержены данному суеверию, могут решить, что на всякий случай стоило бы поверить в магию числа тринадцать, раз уж таково мнение цеха отельеров, и при удобном случае отказаться разместиться на тринадцатом этаже, что, в свою очередь, лишь побудит убрать несчастливый номер и тех владельцев отелей, кто сам не верит в подобные вещи. Вера растет как снежный ком. Читаю французскую статистику. Во Франции насчитывается десять тысяч астрологов, более сорока астрологических журналов, и десять процентов французов признаются в том, что часто обращались за советами в кабинеты предсказателей будущего. И еще вот такие данные: сорок семь процентов женщин больше надеются на свой гороскоп, чем на любимого. Политики, похоже, также проявляют заметный интерес к астрологии. Жорж Минуа, автор книги „История будущего“ (2000), пишет, что многие политики — от Никсона до Хасана II, от Венсана Ориоля до Антуана Пине — интересовались звездными картами. Уильям Маккензи Кинг, три раза занимавший пост премьер-министра Канады, глубоко увлекся спиритизмом и консультировался со знаменитейшими европейскими медиумами. В ходе своей поездки в Европу Кинг встретился с Гитлером и дал ему несколько дельных советов; также они обменялись впечатлениями о мире духов, и Кинг пришел к выводу, что Гитлер был очень привязан к своей матери, которая управляла им из загробного мира. Нэнси Рейган распахнула перед астрологами двери Белого дома. Миттеран консультировался с Элизабет Тессье о войне в Заливе и референдуме по Маастрихтскому договору. Астролог Морис Вассе был, возможно, советником де Голля. Некоторые консалтинговые компании используют гороскопы в процессе подбора персонала. Полиция Нью-Йорка часто обращается за консультациями к ясновидцам, хотя признает, что не может утверждать, что хотя бы однажды это помогло решить проблему. В 1993 году французская инспекция по труду выразила мнение, что нельзя уволить человека с работы из-за того, что он родился под знаком Козерога. Уже неплохо.

Догматизм. Догматизм очень близок и к предубеждению и к суеверию. Он возникает тогда, когда предвидение опровергается реальностью, при этом ошибка не только не признается, но, напротив, изобретаются соответствующие объяснения, для того чтобы поддержать изначальную убежденность. Догматическое отношение, таким образом, неуязвимо для критики. Под неуязвимостью я имею в виду внедрение механизмов защиты от очевидности или любых аргументов против. Один пример: американские адвентистские церкви предсказали, что Христос спустится на Землю 22 октября 1844 года. Этого не произошло, и уже свидетели Иеговы предсказали, что это случится в 1941 году. Ничего подобного также не произошло, но реальность никак не поколебала их веры; предсказатели Второго Пришествия всего лишь перенесли событие на 1975 год. По их словам, предсказанное наконец все же случилось, просто мы, профаны, не отдаем себе в этом отчета.

Фантастическая приспосабливаемость и гибкость предубеждений, догматизма и суеверий даруют им, словно кошкам, семь жизней. Приведу здесь разговор двух людей, назовем их Икс и Игрек, в качестве примера одного из механизмов адаптации указанных явлений.

И так далее, и так далее… Этот процесс рационализации — стремление во что бы то ни стало обосновать свои позиции — чрезвычайно близок к патологическому типу поведения. Предубеждение запускает механизм обоснований, который на самом деле лишь укрепляет человека в его изначальном убеждении и не допускает возникновения диссонанса между ним и новой информацией. Все это движется по замкнутому кругу, и такое движение самодостаточно. Никто и ничто не может поколебать подобные заблуждения. Все происходит как в анекдоте: человек рассказывает своим приятелям о том, что его приходский священник — святой, потому что ежедневно и ежечасно разговаривает с Богом. Приятели-скептики спрашивают: „А ты-то откуда знаешь?“ — „Он сам мне это сказал“. — „А с чего ты взял, что он тебе не врет?“ — „Да разве станет врать человек, который все время разговаривает с Богом!“

[5] Психастения в переводе с греческого означает „душевная слабость“ (в отличие от неврастении — „нервная слабость“).

[6] „Атака легкой бригады“ Альфреда Теннисона (1809—1892) цитируется в переводе Юрия Колкера.