— Выходит, я тебе совсем не безразличен? — с улыбкой спросил он.
— Porco dio![57] Ну, конечно же, нет!
— Я и не знал.
— А ты спрашивал?
— Не спрашивал, — согласился он.
— Ну вот, теперь знаешь. Поэтому пообещай сейчас же, что ты не будешь арестовывать завтра этого самого Дзагареллу!
— Ливия, — сказал Джеймс. — Я должен.
— Чушь!
— Это моя обязанность.
— Откуда такая обязанность? — вскричала она. — Твое начальство, если б узнало, категорически бы запретило!
— Ну, как ты не понимаешь… если я его не арестую, то меня, как кое-кого из контрразведки, будут считать взяточником.
— Взяточником?
— Я так долго ждал этого случая.
— Неужели? — сказала она. — Я-то думала, что я тот самый случай, которого ты долго ждал.
— Ну да, конечно! И все же это мне сделать необходимо.
Ливия воздела руки к небу.
— Tiene ¸а capa sulo per spartere ¸e rrecchie![58] Какая же я была дура, решила, что англичанин все-таки на наших не похож! Все вы, мужчины, одинаковы, неважно, откуда кто родом.
— Ливия…
— Убирайся! — выкрикнула она. — Иди, иди, пусть тебя убьют! На черта ты мне нужен.
Они выступили перед рассветом. Итальянцы, как обычно, по случаю налета — в костюмах, гетрах, канотье, но, должно быть, что-то в настроении Джеймса им передалось, и выставлялись они меньше обычного, покачиваясь в нанятом джипе, катившем по темным улицам, потом по дороге вдоль побережья, ведущей на север. К тому времени, как отыскали нужное место, уже вставало солнце. Сельский дом действительно, как и сказал Альберто, стоял уединенно. Было очень тихо.
Слишком тихо, подумал Джеймс. Почему не лают собаки? Он кивнул Карло и Энрико, чтоб держали оружие наготове.
Крадучись, Джеймс направился к парадной двери. Та была открыта. Войдя, он различил звуки: ребенок. Приглушенное хныканье новорожденного, не соображающего, то ли хочет есть, то ли спать. Джеймс слегка успокоился. По крайней мере, в доме есть кто-то живой. Ощущение быстро исчезло, уступив место иной мысли: плач ребенка должен разбудить мать. Что-то во всем этом было странное. Толкнув дверь в комнату, откуда слышались звуки, Джеймс быстро направился в спальню.
Сомнений не было. Человек, тяжело осевший у стены, был, несомненно, Дзагарелла. Он поднимался с постели, когда кто-то взрезал ему, точно спелый арбуз, кадык. Женщину, лежащую в постели, зарезали спящей: матрац был весь в крови, труп плавал в темной луже. И, — что может быть кошмарней, — рядом ребенок пытался сосать безжизненную грудь матери. Заслышав людей, он слепо потянулся к ним, будто хотел найти другую мать, не такую холодную, как эта.
Что-то шевельнулось рядом: это Энрико перекрестился. И тут они услышали урчание подкатывающего грузовика. Карло бросился к окну.
— Люди, — бросил он. — Вооруженные.
— Солдаты?
— Кто их разберет, — вглядываясь во мглу, сказал Карло.
— Выходить по одному, руки за голову! — выкрикнул голос с американским акцентом.
— Si, солдаты, — кивнул Карло.
Это была полнейшая катастрофа. Сначала Джеймс решил, может, это Ливия, тревожась за него, послала следом американцев. Но она клялась, что нет, да и сами американцы сказали, что просто получили анонимную записку. Как бы то ни было, требовалось хорошенько раскинуть мозгами, чтобы объяснить свое присутствие на этой ферме, чтобы это удовлетворило любопытство начальства. Обыск дома не дал никаких результатов. Пенициллина также не нашли, хотя обнаружились следы: кто-то спешно вывозил ящики.
[57] Черт побери! (ит.)
[58] Голова нужна только для того, чтоб уши развести в стороны (ит.). Ср.: «Голова — два уха».