Политическая биография Сталина. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И коль речь зашла об отрицательных сторонах личности Сталина как политика и человека, следует добавить, что многие оппоненты генсека, в первую очередь Троцкий, Каменев и Бухарин, указывали и на его другие пороки и отталкивающие черты. К примеру, вслед за Красиным (довольно хорошо знавшим Сталина еще по работе в кавказском подполье и презрительно именовавшим генсека «азиатом»), Бухарин среди своих сторонников называл Сталина «Чингиз-ханом с телефоном». Аналогия между великим монгольским завоевателем натолкнула меня на мысль сравнить высказывание Сталина с тем, что считал своим высшим наслаждением Чингис-хан. Исторические хроники сохранили следующий эпизод: «Однажды он спросил одного из своих военачальников, в чем тот «видит высшее наслаждение человека». Выслушав ответ, Чингис-хан следующим образом выразил свое понимание высшего наслаждения, которое может испытывать человек.

«Наслаждение и блаженство человека состоит в том, чтобы подавить возмутившегося, победить врага, вырвать его с корнем, гнать побежденных перед собой, отнять у них то, чем они владели, видеть в слезах лица тех, которые им дороги, ездить на их приятно идущих жирных конях, сжимать в объятиях их дочерей и жен».

Эти знаменательные слова показывают, что привлекало в жизни Чингис-хана. Его больше удовлетворяли результаты победы; его манят не удалые забавы, «потехи богатырские», не слава, даже не власть, а обладание плодами победы над врагами, когда удовлетворяется жажда мести и обретаются новые блага жизни»[125].

Как можно видеть, и у первого, и второго понимание высшего наслаждения в жизни в чем-то перекликаются. Хотя, конечно, как и всякая аналогия, приведенная выше, чисто условна и на ее основе неправомерно делать какие-то обобщения политического или личного свойства.

Однако возвратимся к основной нити нашего повествования.

Сталин ясно понимал, что достигнутая победа отнюдь не полная и тем более не окончательная. Предстояла еще не одна схватка и промежуточный успех не давал повода почивать на лаврах. В соответствии со своей стратегией он исподволь проводил работу по ослаблению позиций группировки Зиновьева — Каменева в партийных организациях, имевших ключевое значение для финального исхода противоборства. В ленинградской организации безраздельно господствовали на протяжении чуть ли не всего периода после свершения Октябрьской революции вплоть до 1926 года сторонники Зиновьева. Последний рассматривал эту организацию чуть ли не как свою удельную вотчину. Она служила для него серьезным резервом в проходившей внутрипартийной борьбе. Попытки Сталина как-то изменить это положение и склонить ленинградскую организацию на сторону ЦК, т. е. на свою сторону, оказались, по существу, тщетными. Зато в Москве ему удалось серьезно ослабить позиции Каменева: его верный сторонник Зеленский в результате различных рокировок был заменен на посту секретаря московской организации Углановым, поддерживавшим тогда Сталина и Бухарина. Эта организационная работа призвана была создать предпосылки для будущего триумфа генсека над своими противниками. Но положение нельзя было назвать блестящим, а политический горизонт — безоблачным.

Троцкий, хотя идейно и политически уже был поверженной фигурой, тем не менее не оставлял своих честолюбивых, полных амбиций, устремлений. Будучи опытным политическим бойцом, он тем не менее в самые решающие моменты оказывался не на высоте положения — ему недоставало умения трезво и непредвзято оценить реально сложившуюся ситуацию. Так, после фактического распада «тройки» Троцкий полагал, что в создавшихся условиях Сталин будет нуждаться в его поддержке и силами самой логики политического развития вынужден будет обратиться к нему за помощью. Однако это были политические иллюзии, а не построенные на трезвом анализе обстановки политические расчеты. Неудивительно, что они оказались полностью несостоятельными.

Весной 1925 года противостояние между сторонниками Сталина, с одной стороны, и приверженцами Зиновьева и Каменева, с другой, вступило в чрезвычайно напряженную фазу. Буквально по всем вопросам, и прежде всего по вопросам экономической политики и внутрипартийных отношений, обнаруживались непримиримые разногласия. Но пока что эта ситуация в партийных верхах тщательно скрывалась не только от рядовых членов партии, но даже от достаточно высокопоставленных партийных функционеров. Характерно, например, что такой видный партийный деятель, как Г. Орджоникидзе (считавшийся надежным сторонником Сталина) узнал о действительном положении дел из письма, полученного им от К. Ворошилова. Человек чрезвычайно эмоциональный, Орджоникидзе был потрясен сложившимся положением и выразил свое отношение ко всему происходящему в письме Ворошилову в следующих выражениях: «Твое письмо получил два дня тому назад. На всех нас… оно произвело страшно удручающее впечатление. Эти люди совершенно потеряли всякую меру и с головокружительной быстротой летят в пропасть. Черт с ними со всеми, но они тянут с собой партию и соввласть. Ведь то, что они сейчас делают — это безумие! Кто бы из них ни победил, ведь это будет только персональная победа одного или другого и, одновременно, величайшее поражение партии. Ведь своим действием они всю внутреннюю и заграничную контрреволюцию ставят на ноги — окрыляют ее. Ведь это то, чего они, все наши враги, оба они (очевидно, имеются в виду Сталин и Зиновьев — Н.К.) довольно ловко переводят в борьбу, якобы, за и против ЦК. Это обоим им надо сказать прямо и открыто. По-моему, никогда наша партия не находилась в столь опасном положении, как сейчас, и это при внешне формальном ее благополучии. Тем страшнее и тяжелее будет для партии, когда все это выяснится. Несомненно, обе стороны готовятся к взаимному истреблению. Надо во что бы то ни стало помешать обоим. Но как это сделать, вот вопрос»[126].

Едва ли здесь нужны какие-то комментарии, ибо из письма явствует, что даже верные сторонники Сталина были не просто озабочены, но крайне встревожены тем, что он с такой железной настойчивостью, невзирая на все возможные отрицательные последствия, проводит в жизнь линию, конечная цель которой была проста — нанести Зиновьеву и Каменеву полное поражение.

Из приведенного письма видно, что даже такие сторонники Сталина, как Орджоникидзе, отнюдь не безоговорочно поддерживали методы Сталина в его борьбе с группировкой своих противников. Так что генсеку приходилось действовать крайне осмотрительно и осторожно, постепенно, шаг за шагом подготавливая не только условия, но и соответствующую атмосферу, чтобы начать открытое и фронтальное наступление с целью полной политической дискредитации группировки Зиновьева — Каменева. Его положение как Генерального секретаря ЦК вовсе не влекло с автоматической неизбежностью успеха в развернувшейся подковерной схватке. Поэтому, на мой взгляд, несколько упрощают ситуацию те биографы Сталина, которые безапелляционно утверждают, что только и исключительно должностное положение Сталина как фактического руководителя центрального партийного аппарата обеспечивало ему победу. В действительности все обстояло гораздо сложнее и требовало не одного лишь, как сказали бы сейчас, административного ресурса. Этого было явно недостаточно. Нужно было в полной мере укрепить и политические позиции, а именно в этой сфере Сталин находился в явном выигрыше. Ведь по ключевым, жизненно важным для страны и партии вопросам, он отстаивал стратегическую линию, отвечавшую требованиям жизни и реальному экономическому и политическому положению в стране.

По мере развития событий противники Сталина, наконец-то, открыли глаза и посмотрели фактам в лицо. До них, наконец-то дошло, что генсек целиком и полностью переиграл их по всем параметрам. Они стали лихорадочно искать выхода из создавшегося положения. Одним из таких выходов они сочли план восстановления того положения, когда всеми делами заправляла «тройка». Судя по имеющимся материалам, эту идею они попытались реализовать на практике. Но поезд, как говорится, давно уже ушел и вскочить даже на его подножку было невозможно. В партии и стране уже была совершенно иная политическая погода. И Сталин, как главный метеоролог, в значительной мере не только предсказывал ее изменения, но и контролировал эти изменения. Идея воссоздания почившего в бозе триумвирата напоминала попытку воскресить мертвеца. Она встретила решительное неприятие в кругах партийной элиты не только Москвы, но и провинции. Это подтверждает письмо членов партийного руководства Украины в адрес ЦК партии, датированное февралем 1925 года: «Нам сообщают, что т.т. Зиновьев и Каменев снова поставили вопрос о сформировании тройки для предварительного решения основных вопросов. Мы считаем это предложение в корне неправильным и неприемлемым. Идея тройки во всем активе партии достаточно непопулярна. Дискуссия с Троцким не на словах, а на деле поставила вопрос о ставке не на отдельных лиц (вождей), а на коллектив. Этим коллективом является пленум и его органы. Поэтому какое-либо умаление или оттирание существующих органов должно быть решительно отвергнуто. После Ленина нет вождей, которым партия единолично доверяла бы полное руководство, поэтому всякие попытки отдельных товарищей стать, по существу, единоличными руководителями, должны быть отвергнуты»[127].

Потерпев неизбежное и могущее быть предсказанным с абсолютной точностью полное фиаско с идеей «воскресения из мертвых» триумвирата, лидеры оппозиции лихорадочно стали искать какие-то другие способы «обуздания» Сталина. На этот раз они возвратились к отторгнутой ранее ими же самими мысли о замене Сталина на посту генсека кем-то другим. Но на дворе, как говорится, стояла совершенно другая политическая погода — время было упущено, и упущено безвозвратно. Его невозможно было вернуть никакими ухищрениями или закулисными маневрами.

О том, что такие попытки имели место, в период хрущевской десталинизации ходили разные слухи, назывались различные кандидатуры. Но каких-либо достоверных данных не было. А слухи, даже самые правдоподобные, не способны заменить фактов. Единственным и, на мой взгляд, вполне достоверным можно считать свидетельство А. Микояна, игравшего в то время активную роль во внутрипартийных схватках. Я позволю себе целиком привести данный пассаж, поскольку он не только уникален сам по себе, но и чрезвычайно интересен в плане раскрытия характера Сталина как политика.

Итак, как вспоминает А. Микоян в своих мемуарах, осенью 1925 года, на заседание собрались члены ЦК, кроме тех, кто поддерживал Троцкого. В ходе этого заседания председательствующий Рыков обрушился с резкими и грубыми нападками на Зиновьева, Каменева и их сторонников в связи с книгой Зиновьева «Философия эпохи». В этой книге Зиновьев писал, что «приложил ухо к земле и услышал голос истории». В то время этот мистический (а попросту шарлатанский) способ «узнавать ход истории» вызвал целый водопад насмешек над столь неудачливым теоретиком и способствовал не росту популярности его автора как политической фигуры и его престижа как теоретика, а скорее наоборот — привел к его еще большей дискредитации. Сам Сталин неоднократно высмеивал в своих речах столь оригинальный способ познания исторических закономерностей.

Но суть дела в данном случае в другом. Зиновьев, Каменев и их сторонники в ЦК демонстративно покинули заседание и пришлось посылать делегацию, чтобы уговорить их возвратиться на заседание. «После этого заседания, — рассказывает А. Микоян, — мы зашли к Сталину. В разговоре я спросил, чем болен Рудзутак[128], серьезна ли болезнь, так как на заседании его не было. Сталин ответил, что Рудзутак фактически не болен. Он нарочно не пошел на это заседание, потому что Зиновьев и Каменев уговаривали его занять пост Генсека. Они считали, что на этом заседании им удастся взять верх и избрать нового Генсека. По всему видно, что Рудзутак с этим согласился и не пришел на заседание, чтобы не быть в неловком положении, не участвовать в споре ни с одной, ни с другой стороной, сохранив таким образом «объективность», создать благоприятную атмосферу для своего избрания на пост Генсека как человека, входившего в состав Политбюро, а не «группировщика».

Я не уверен, — отмечает далее А. Микоян, — знал ли Сталин это или предполагал. Скорее всего, предполагал такой вариант. Однако в последующем Рудзутак держался старой позиции и поддерживал Сталина, не проявляя колебаний в борьбе с оппозицией. Я не помню, чтобы Сталин когда-либо делал ему упрек по поводу его «дипломатической болезни», когда он не явился на совещание»[129].

До конца 1927 года положение Сталина как Генерального секретаря ЦК партии нельзя было считать абсолютно прочным и незыблемым. При наличии политических сил, придерживавшихся прямо противоположных курсов в отношении важнейших вопросов экономического развития страны и внутрипартийной жизни, не исключалась возможность определенной перегруппировки сил в самом руководстве. Причем такая перегруппировка могла оказаться чрезвычайно опасной для Сталина. Ведь вопрос о замене его на посту генсека другой фигурой не был раз и навсегда снят с повестки внутрипартийной борьбы. Потенциальная угроза сохранялась, и с ней приходилось считаться, если не как с реальной, то по меньшей мере как с потенциально возможной. И такой тонкий стратег и тактик внутрипартийных политических игр, каким был Сталин, конечно, не игнорировал гипотетическую возможность подобного разворота событий. Он не был бы Сталиным — гроссмейстером внутрипартийных комбинаций — если бы исключал все вероятные и даже невероятные сценарии развития событий на политическом Олимпе в Советской стране. Отсюда железная твердость, последовательность и непримиримость ко всем своим политическим противникам, которыми характеризуется тогдашняя его линия поведения. Именно благодаря такой линии он добился в тот период доминирующего положения в руководстве. Для определения тогдашнего его места в партийной иерархии уже была неприложима классическая латинская формула «primus inter pares» — первый среди равных. Правильнее было бы сказать, что он был первым среди отнюдь не равных, ибо его позиции были уникальными. Уникальными, бесспорно. Но и пока еще могущими быть оспоренными. Это тоже бесспорно.

Глава 3

СТРОИТЕЛЬСТВО СОЦИАЛИЗМА В СССР: УТОПИЯ ИЛИ РЕАЛЬНАЯ ЦЕЛЬ?

1. Концепция строительства социализма в одной стране

Концепция строительства социализма в одной стране — это не просто одна из ключевых новаций во всей политической философии Сталина. Это, на мой взгляд, краеугольный камень, фундамент, на котором впоследствии сформировалась вся система государственных воззрений Сталина. К анализу содержания и важнейших особенностей этой концепции можно подходить под различными углами зрения. В литературе о Сталине превалирует подход к ней с точки зрения преимущественно борьбы различных группировок в партии в связи с существовавшими в тот период экономическими и международными проблемами, решить которые предстояло нашей стране. Акцент при этом делается на проблеме борьбы за власть как главным полем противостояния. Разумеется, такой подход имеет право на существование, но мне он кажется слишком приземленным, ориентированным не на раскрытие, так сказать, мировоззренческих аспектов проблемы, а на освещение лишь исторических обстоятельств, сопутствовавших разрешению возникших в руководящих кругах партии разногласий о путях и перспективах дальнейшего развития страны.

Мне представляется важным оттенить не те или иные исторические моменты, связанные с данной концепцией, не те или иные нюансы в подходах, объективно ставившие по разные стороны баррикад противоборствовавшие силы. Все это, разумеется, важно и имело немалое значение в рассматриваемый период. Однако много важнее проблема исторического выбора пути развития. Именно в этом преломлении мне видится значение данной концепции в истории нашей страны и, разумеется, всей дальнейшей политической судьбы самого Сталина.

Ретроспективный взгляд на историческую участь социализма в Советском Союзе с логической закономерностью ставит немало сложных вопросов, которые легче поставить, чем на них ответить. И один из них такой: насколько теоретически и практически был обоснован вывод о возможности не только полной, но и окончательной победы нового общественного строя в СССР? Под окончательной победой имеется в виду невозможность реставрации капиталистического уклада. Крах Советского Союза означал и крушение социализма как общественного строя в нашей стране. Значит, постулат об окончательном характере победы социализма в нашей стране оказался несостоятельным, он не прошел исторического испытания? Ведь формирующийся ныне общественный строй в современной России, построенный на примате частной собственности и преимущественно рыночных механизмах функционирования народного хозяйства, по своему сущностному содержанию может быть определен как реставрация капитализма. Конечно, это не возврат к тому капитализму, на базе которого начиналось созидание социалистического уклада после победы Октябрьской революции. Природа и динамика общественного процесса исключают такие невероятные вещи как неестественный скачок назад. Хотя в самом характере исторического процесса встречаются, и причем не так уж редко, зигзаги и попятные движения. Но тем не менее в данном случае речь идет о смене общественного строя как такового, а не тех или иных виражах исторического процесса.

Так что взгляд на данную проблему через призму исторической ретроспективы представляет бесспорный интерес и требует своего осмысления и анализа. Иными словами, рассматриваемая концепция — это не какая-то сугубо историческая проблема, не имеющая отношения к современной действительности. Напротив, она органически связана и с проблемами нашей современной жизни. К примеру, когда ставится вопрос о смене курса экономического и политического развития Российской Федерации, то под этим понимается возврат к социализму в той его форме, каким он существовал у нас, или же о выборе какого-то иного пути? В общем проблем, прямо или косвенно относящихся к концепции строительства социализма в одной стране, достаточно много и все их осветить невозможно.

Я лишь пунктиром обозначил некоторые аспекты рассматриваемой проблемы и ее пересечение с проблемами сегодняшнего дня. Однако эпицентр моего внимания сосредоточен отнюдь не на этих аспектах. Я поставил своей задачей рассмотреть процесс постепенного формирования у Сталина концептуальных воззрений относительно возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране, выделяя при этом то обстоятельство, что это был именно процесс, а не какая-то спонтанно появившаяся идея, которую он защищал и отстаивал с исключительной энергией и последовательностью. То, что это был процесс, причем сложный и противоречивый, читатель сможет убедиться на основе материалов, приводимых мной.

Разумеется, многие детали, касающиеся всей истории борьбы вокруг данной проблемы, ныне могут восприниматься и часто воспринимаются в качестве исторических архаизмов, не заслуживающих пристального внимания. Соответственно, я попытался уделять им ровно столько внимания и места, насколько они необходимы для уяснения как содержания, так и значения сталинской концепции. Я говорю о сталинской концепции вопреки многочисленным утверждениям самого генсека, что теория строительства социализма в одной стране является ленинской теорией. Эта оценка закреплена была и в сталинской официальной биографии. (В скобках отмечу, что эта биография вождя была не только просмотрена и одобрена им лично, но фактически и отредактирована им, причем он вносил в нее порой существенные коррективы и дополнения. Но это — тема особого разговора, и к ней мы в дальнейшем вернемся.) В ней утверждалось с категоричностью, не допускавшей каких-либо иных толкований:

Концепция строительства социализма в одной стране может быть правильно понята и истолкована лишь в контексте общих политических воззрений Сталина. Выше я уже подчеркивал, что данная концепция, прежде чем стать таковой, претерпела большую эволюцию. На само ее содержание и расстановку акцентов в ней большое влияние оказала как обстановка (внутренняя и международная) того времени, так и тот факт, что она формировалась и отшлифовывалась не в ходе каких-то отвлеченных теоретических и философских дискуссий, а в атмосфере ожесточенной политической борьбы. Это, бесспорно, наложило на нее свою неизгладимую печать.

Однако мне представлялось важным оставить вне поля зрения моменты и детали чисто временного характера и сосредоточить главное внимание на принципиальных сторонах проблемы в целом. Выдвижение и отстаивание данной концепции знаменовало четкий водораздел в становлении и дальнейшей эволюции воззрений Сталина как государственного деятеля. В своей политической карьере он выступал в различных ипостасях, но основными были две ипостаси: Сталин как революционер и Сталин как государственник

Само разделение этих двух качеств Сталина как политика кому-то может показаться искусственным и даже надуманным. Но, на мой взгляд, это не так, поскольку революционер — это прежде всего разрушитель и низвергатель существующего уклада жизни и порой самого государственного устройства. А государственник — это прежде всего созидатель, и в данном случае созидатель нового общественного строя и нового государства. Эти два качества в Сталине сочетались, и нельзя сказать, что подобное сочетание было гармоничным и вполне естественным. По логике вещей они неизбежно должны были приходить в коллизию, а порой и в острое противоречие друг с другом. И часто на чаше весов приходилось взвешивать интересы революционного характера, и интересы государственного плана. Какая чаша весов перевесит — от этого зависело многое. Внутренняя диалектическая противоречивость обоих этих качеств неизбежно должна была проявлять себя, вне зависимости от субъективных пожеланий самого Сталина.

Иными словами, сложность Сталина как политической фигуры мирового масштаба во многом объясняется и наличием этих двух важнейших качеств, приходивших порой в столкновение друг с другом. Поэтому о Сталине нельзя говорить отдельно как о революционере и отдельно как о государственнике. Обе эти ипостаси существовали в нем одновременно. Из этого, однако, не следует, что их удельный вес в общей системе его политической философии был равноценен или одинаков. И тем более, что такое соотношение имело статичный характер. Оно развивалось и изменялось, причем магистральное направление изменений лежало в русле его постепенного перехода на позиции государственника. В этом мне видится главная особенность эволюции системы политических взглядов Сталина. И эту особенность надо постоянно держать в уме, когда мы рассматриваем те или иные направления в политической деятельности Сталина не только в целом, но и на важных исторических изломах жизни страны.

Истоки государственности в политическом мышлении Сталина восходят к истории его становления как революционера именно и прежде всего на почве российской действительности. В то время как политическая философия многих его оппонентов, и прежде всего Троцкого, Зиновьева и Каменева (и, может быть, в определенной мере и самого Ленина) складывалась в определенной степени под воздействием реалий западной действительности, поскольку немалую часть своей жизни они провели в эмиграции. На поверхностный взгляд может показаться, что все это — лишь обстоятельства личной жизни, мелкие детали, не способные влиять на формирование политических убеждений, или, если хотите, политических пристрастий. Но это лишь на поверхностный взгляд. Генезис элемента государственного мышления как определенной доминанты у такой личности, как Сталин, на мой взгляд обусловлен тем, что он своими корнями был органически связан с российской действительностью и знал ее лучше своих оппонентов.

[125] Эренжен Хаара-Даван. Чингис-хан как полководец и его наследие. Алма-Ата. 1992. С. 154–155.

[126] Большевистское руководство. Переписка. 1912 — 1927. С. 300–301.

[127] «Известия ЦК КПСС». 1991 г. № 8. С. 189.

[128] Я.Э. Рудзутак в то время был кандидатом в члены Политбюро, а в 1923 году после XII съезда партии входил вместе со Сталиным и Молотовым в состав Секретариата ЦК РКП(б).

[129] Анастас Микоян. Так было. С. 268.