Маша хотела ответить, но тут в дверь кабины просунулась голова Живого. Из салона доносились какие-то крики.
— Какого хера?! Тебя звали? — огрызнулась Мурка, и тут же, спохватившись, превратилась в княжну Веру: — Поль, надо стучать, когда входишь!
Живой не заметил перемены тона: судя по выпученным глазам, ему сейчас было не до французского политеса.
— Сажайте вертолет! — заорал он. — Бабст с ума сошел!
— Здесь сажать нельзя, — спокойно ответил Усов.
— Он там шаманит! Сейчас все разнесет!
— Спокойно, — сказала Вера. — Мсье пилот, летите прежним курсом. С шаманом буду говорить я.
Пока разведчики обсуждали служебные дела, в вип-салоне происходило следующее.
Некоторое время после отлета Бабст сидел на диване и сосредоточенно смотрел в одну точку. Когда вертолет набрал высоту, экспериментатор начал проявлять признаки жизни. Первым признаком стало то, что он потянул к себе гитару.
Костя настроил ее — автоматически, не глядя на гриф — и стал тихо напевать.
Петр Алексеевич прислушался.
— А я еду, а я еду за туманом... — донеслось до него сквозь шум вертолета. — За туманом и за запахом тайги...
Руководитель экспедиции облегченно вздохнул и отвернулся к иллюминатору: похоже, Бабст приходил в себя.
Но оказалось, что успокаиваться было рано.
— Алексеич! Что с ним? — послышался испуганный голос Живого.
Савицкий оглянулся.
Костя менялся на глазах. Лицо его налилось кровью, рот перекосился. Он начал дрожать, как в припадке.
— Пусики, пусики! Шпынь засраный! — заорал он вдруг на весь салон.
— О господи! Вакхова трава! — догадался Паша. — Сейчас вразнос пойдет!
Бабст не заставил себя долго ждать.
Он поднялся с дивана и ухватил Живого за грудки.
— Молчи, гадло! — гаркнул он. — Пасть порву, глаз на жопе будет!
— Кипяченый заговорил! — ахнул Петр Алексеевич.
Он поспешил на помощь Паше. Вдвоем им удалось усадить Бабста обратно на диван. Они сели рядом, держа его за руки.
Костя вдруг ослаб.
— Эх, Мишка... — сказал он плаксивым голосом, обращаясь к Живому. — Я тебя зачем учил? Чтобы ты меня указкой грохнул вместо контрольного? А ну отвечай тридцать шестую орфограмму!
Живой промолчал.
Бабст — или Кипяченый? — неожиданно дернулся, вырвался, упал грудью на стоявшее напротив кресло и припал к иллюминатору. Про Пашу он, похоже, сразу забыл.
Некоторое время зомби молча глядел вниз, а потом обернулся и заорал:
— Пацаны, гляди! Это же Альпы! Ей-богу, Альпы! Эй, куда летим? На Сицилию летим?