Снежный ком: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Калев Пилль кинулся судорожно рыться на полке, будто ему приспичило что-то найти. Под руку попалась карта внесения навоза…

— Жаль, вы не играете на каком-нибудь человеческом инструменте. — Фамильярному «ты» Калева новоиспеченный завклубом предпочитал «выканье». — А то взяли бы вас в компанию. В воскресенье в «Рассвет» ездили. Нынче председатели так и норовят переплюнуть друг друга: просили на человека по полсотни, дали по восемьдесят. Зато и наяривать пришлось до самого утра.

— Спасибо за приглашение, да только район не отпустит, — отрубил Калев. Хотел было добавить, что есть еще инстанции, где человека ценят по достоинству, где понимают высокие цели идеологической работы, но Хельмут опередил его.

— Ну, ясно, они вас здорово ценят. Огромный опыт. Незаменимый человек. — Это прозвучало предельно серьезно, но Калев готов был поклясться, что в душе Хельмут издевается. — Жалованье тоже, наверное, грех жаловаться? — допытывался тот, крайне почтительно глядя голубыми глазами на незаменимого библиотечного работника Калева Пилля. «Make love to me!» по-прежнему телепалось у Хельмута на груди.

— Деньги в жизни не главное! — проревел Калев Пилль. — Пусть твой директор сам тянет эту свою волынку!

— Ага, он как раз обещал и сам приступить к репетициям. Жаль-жаль, что вы к нам не придете… Вы бы здорово мне помогли… И волынка так славно вам подошла бы. Привет!

— …вы бы мне помогли…», «волынка вам подошла бы…» — в сердцах бубнил Калев Пилль. — Сопляк чертов! На такого и глянуть противно! — Тем не менее Калев смотрел ему вслед. Перед библиотекой стояла новая совхозная «Волга»-пикап. Хельмут подбросил на руке ключи, открыл дверцу, хозяйски пнул баллон и сел в машину. Блеснуло взметенное рывком облачко снега. Вот бы… да, с тем же успехом эта машина время от времени могла бы стоять под окнами Калева Пилля.

Поставить на культработу такого молокососа! Какая уж там культура! Гнусные роки да «делай любовь со мной!». А Калеву волынку и рожок в зубы! Он, девяностокилограммовый бугай, должен пиликать на дурацкой ребячьей дудке! Плеваться хочется! А много ль наплюешься?.. К тому же в библиотеке.

Он все еще судорожно сжимал карту внесения навоза, но гнев потихоньку переходил в грусть. Эта грусть не отравила горечью, а обволокла чем-то мягким, даже приятным. Никуда мне отсюда не деться. Он бессильно опустился на скамеечку у печки. Да и хочется ли ему уходить отсюда? По-своему здесь даже мило: утром придешь, притащишь охапку заснеженных поленьев и растапливаешь печь. Пока закипает вода, смотришь на огонь, расставляешь книги… Утром сюда редко кто заходит.

Калев закрыл трубу. Снова подошел к окну. Затуманившийся взгляд надолго задержался на сонном зимнем пейзаже. Далеко в поле снялись со снега какие-то большие птицы — тетерева или куропатки? В метельном облаке их крылья лучились удивительным темным светом. На гребень леса выползало зимнее солнце цвета деревенского масла.

Жизнь ты моя, жизнь, думал Калев Пилль, глядя прямо на солнце — смотреть было не больно; солнце стояло тусклое, ленивое. В горле что-то сладко щемило, и Калев с испугом понял, что это сосущее чувство приятно ему, что ему просто не хватало этого чувства.

Утренние трамваи действительно разбудили Калева около половины шестого. Он закрыл окно, но заснуть больше не смог. Сосредоточенно исследовал он трещины на потолке: там был черт, толстуха, моющая ноги в тазу, и довольно похожая Волга (река, конечно, а не машина). Изучив эту выставку графики, он вскочил с постели и попытался сделать зарядку. Он поприседал, пару раз отжался, всякая охота заниматься отпала. Калев почесал мохнатую грудь, вспомнив народное присловье: «Волосатый — значит, будешь богатый», и пошел мыться. Раковина оказалась грязной. Носик старого медного крана смотрел вверх: кто-то испытывал на нем свою силу. Ни кривой кран, ни склизкая раковина не влекли заниматься личной гигиеной. Калев с омерзением воззрился на них, но делать было нечего — мыться надо. Однако кран испытывал к лектору и библиотечному работнику Калеву еще более пакостные чувства: фыркнув, он заурчал, потом утробно загудел, зашипел и стал отплевывать воду. Кружка отдавала то ли пластмассой, то ли мылом.

Хорошая мина плохой игры не спасает, подумал оратор и сеятель на ниве просвещения. Но все-таки изобразил на лице улыбку и натужно сохранил ее, пока брился. Он завязывал галстук и улыбался. Галстук был скользкий, дорогой, ярко-красные и черные полосы напоминали какую-то змею южных краев, виденную на картинке. Кажется, коралловую. Галстук прохладно скользнул под воротник рубашки, и на миг Калеву вспомнился Вольдемар Сяэск, — это был его подарок. Теперь он, правда, Voldemar Saesck — как значится на его визитной карточке. Вольдемар был однокашником Калева. Во время войны он попал в Канаду, а в прошлом году заехал к Калеву в гости. Воспоминание о Сяэске подняло настроение: Калев изрядно и не без успеха потрудился над его перевоспитанием. Вольдемар, к примеру, думал, что эстонцы носят лохмотья, едят картофельные очистки, а между собой говорят по-русски, но после финской баньки, приятной закусочки и — что важнее всего — после тактически грамотной разъяснительной работы (не слишком в лоб, не рубить сплеча — золотое правило идеологической борьбы) у того раскрылись глаза.

Хорошо, что Сяэск не попадет в такую гостиницу, а то чихал бы он на все разглагольствования Калева. Эдакие господа не только встречают — они и провожают по одежде, где им постичь общее движение к лучшему, — размышлял Калев, улыбаясь в кривое зеркало вовсе не кривой улыбкой. Улыбка — показатель профессионализма культработника, но надо всегда следить, чтобы профессионализм не бросался в глаза.

Потом он вышел в коридор: может, удастся раздобыть, по крайней мере, горячей воды, кипяточку, — Калев предусмотрительно возил с собой растворимый кофе.

Когда-то улыбка, вероятно, была обязательна и для служащих гостиниц, так сказать, марка фирмы в уголках губ, но, к сожалению, это было когда-то. Сидящий за столом дежурного увалень улыбаться и не думал, впрочем, ему это было бы совсем нелегко: он с головой ушел в другое занятие, надо сказать, весьма рискованное, требующее филигранной точности — маникюрными ножницами он выстригал волосы, пучками торчавшие из ноздрей, и при этом натужно косился в зеркало. Это занятие придает лицу выражение глубочайшей сосредоточенности, как, впрочем, и вообще занятия такого рода, даже пустячное ковыряние в носу. Калеву Пиллю это было знакомо: однажды он нечаянно заприметил себя в зеркале за чем-то похожим.

Калев терпеливо ждал с кружкой в руке. У дядьки были на редкость волосатые ноздри, — если б у метелки трубочиста оторвалась рукоятка, а сама метелка застряла в дымоходе, получилась бы примерно такая же картина, подумал Калев и усмехнулся. Сравнение развеселило его: несмотря на худой сон, дух его был бодр. Не зря же говорится: «Кто рано встает — тому бог дает».

Вскоре Калев Пилль получил кружку кипятка, который давно откипел свое, и вот он уже прихлебывает чуть теплый кофе, а позднее выходит из гостиницы за свежими газетами.

«Голь мудра, берет с утра» — Калев купил все газеты, какие хотел, и даже «Науку и жизнь», которую очень любил, хотя по-русски читал не без труда. В приподнятом настроении шагал он в гостиницу и, полной грудью втягивая утренний воздух, насвистывал себе под нос «Амурские волны». Ночные страдания и сомнения канули в небытие, уже и не верилось, что они вообще были. Конечно, утро жизни позади, думал он, но и полдень ее прекрасен!

В гостинице он просмотрел газеты и только после этого взялся за журнал. Из этого источника он нередко заимствовал занимательные факты для своих лекций. Некоторые статьи, что греха таить, были ему не под силу, но с большинством он справлялся.

Вот и сегодня он сразу напал на интересненькое! Это была статья о жизни термитов, об их обществе, если можно так сказать. Калев погрузился в чтение, с любопытством рассматривал снимки.

Это существо с безобразной задней частью и есть, значит, их матка и царица, но жизнь у нее, судя по статье, не больно-то царская: только и знай выстреливай яйца, несись сутками, строчи безостановочно, как швейная машинка. И добро бы за каждое яйцо, пускай хоть за сотню, радость одной только ночи любви — так ведь нет! Всю жизнь плати за единственное романтическое приключение. У людей это, конечно, иначе, — размышлял Калев Пилль и задумчиво поглядывал на потолок: его взгляд привлекал плод совместных усилий влаги и силы тяжести, напоминавший толстую матрону, моющую ноги в тазу. Ей-ей!

А вот термиты — продуктовые склады, им приходилось неподвижно висеть где-нибудь на жердочке и ждать, покуда не объявится в них нужда. Работенка, на первый взгляд, не пыльная, но если подумать, то не всякий пойдет на эту должность, ох не всякий. Висеть надо абсолютно неподвижно, дабы не тратить понапрасну дорогих калорий. Интересно, у выдвинутых на должность бурдюка уже с младых ногтей наклонности к будущей работе? А может, у термитов есть что-нибудь вроде консультации по профориентации?

Очень нравилось Калеву Пиллю так вот разматывать ниточку мысли. Но тут он одернул себя: какие могут быть параллели между человеческим обществом и прочими явлениями природы? Это ведет к вульгарной социологии, к отрицательному явлению, именуемому механицизмом, которое осудили великие умы человечества. Считать человека этакой святой неприкосновенностью (нельзя-де его ни с чем сравнивать) — оно, конечно, не очень-то понятно, даже противоестественно (мы же тоже частица всеобщего), но нездоровые сопоставления явно привели бы к еще большим несуразностям. Мы же — цари природы, мы не можем допустить подобных параллелей.

Калев почувствовал, что его снова клонит в сон, взгляд, все более мутнеющий, прояснился еще на миг — перед глазами возникли термиты-солдаты. У этих были здоровенные челюсти, которые они повыставляли из гнезд, — тоже против внешних врагов, тоже в защиту своего общества. А в нашем мире, подумал Калев, ту же функцию в известной мере выполняет он как лектор и пропагандист, взять, к примеру, беседу с Вольдемаром Сяэском, но, по счастью, у нас, в человеческом обществе, важны не столько челюсти, сколько голова. Впрочем, Калев был скорее солдатом трудового фронта — создавал трудовой настрой внутри, так сказать, гнезда, заботился о подрастающем поколении…

Он задремал. Воображение рисовало громадные челюсти. Потом все перешло в сновидение. Калев всхрапнул, на миг очнулся, но тут же погрузился в глубокий сон.

Спал он долго, пока на его владение и в самом деле не начали посягать: уборщица яростно колотила в дверь шваброй.

Около половины двенадцатого Калев Пилль фланировал по центру города, разглядывая витрины, заходил в книжные магазины и чувствовал себя при этом неприкаянно. Он позвонил в министерство, где его, по данным районного отдела культуры, ждали после обеда, — странно, никто не знал точно зачем, — но ему сообщили, что заместитель министра примет Калева Пялля завтра в 12 часов.

Заместитель министра?! Это обрадовало, но и озадачило. Чем выделился он, скромный труженик культурного фронта, правда с большим багажом знаний и солидным стажем работы? Может быть, что-то не так, где-то вышла промашка? Нет, непохоже… Уже потому хотя бы, что в районе это знали бы в первую голову — такие вещи решаются обычно на месте. И нужно отмочить что-то из ряда вон выходящее, чтобы районное руководство доложило в министерство. Но и тогда внизу все известно.

Значит, жди чего-нибудь приятного! Может, прознали о каком-нибудь его почине — ну, хотя бы о библиотечных пятницах? Почему бы и нет? Был еще один соблазнительный вариант, но о нем Калев себе запретил думать. Не стоит и надеяться, что в министерстве вспомнили о его 50-летии, до которого осталось меньше полугода. По таким случаям вручают Почетные грамоты, иной раз даже присваивают звания, но в столь высоком учреждении его, скромного… Да, но самую малость Калев должен был учитывать и эту возможность, подавить ее без внутренней дрожи не удавалось.