Снежный ком: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

СНЕЖНЫЙ КОМ[1]

Калева Пилля разбудил рев реактивного самолета. Пронзительно воющий, пульсирующий раскат усиливался, достиг предела и сразу стал опадать. И вот остался лишь слабый, затухающий вздох. Светящиеся стрелки ручных часов показывали только половину второго. Спросонок Калев даже не поверил, поднес часы к уху, прислушался — нет, идут. Тик-так, тик-так — вгрызались они мышиными зубками в жизнь Калева. Вгрызались весьма деловито, без тени сомнения.

Было душно. Калев встал открыть окно. Рама заскрипела и поддалась с трудом. Видимо, окно открывали редко, оно и понятно: день напролет здесь, под окнами гостиницы, катил окутанный бензинным чадом поток машин, к тому же неподалеку раскинулся вокзал — из депо то и дело доносился скрежет металла.

Полвторого. Дома в такое время его не потревожил бы ни один самолет. Калев лег грудью на подоконник.

Бабье лето. Безветренная городская ночь. Лампы у вокзала разливали мертвенный «дневной» свет. В груди от него занималось чувство одиночества.

Из вокзального ресторана выпроваживали последних посетителей. Взвизгнула какая-то женщина, визг разнесся в ночи необычно далеко.

Откуда-то слева к вокзалу подкатила желто-синяя милицейская машина, встала в тени деревьев и переключила большой свет на стояночный. Маленький яростный зверь, стерегущий жертву. Она и впрямь была стражем порядка. Несколько человек выписывали кренделя у вокзала, но, видимо, в границах дозволенного. Машина еще повременила, потом резко дернулась; сердито фырча, она заторопилась в новые угодья.

Калев оставил окно открытым — к утру его, правда, придется закрыть, — натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. В высвеченном фонарем углу Калев заметил черную точку. Она как будто двигалась. Он живо включил настольную лампу и влез на стул, чтобы разглядеть пятнышко. Нет, это не клоп: гостиница хоть и захудалая, но не до такой степени. Это был клочок газеты, торчавший из-под обоев. Калев оторвал его и попытался расшифровать неожиданную весточку, но разобрал лишь чей-то призыв улучшать загоны для скота.

Калев Пилль усмехнулся: он тоже привык к «загонам» получше. Прежде, когда вызывали в столицу, его обычно устраивали в пригороде, в уютном деревянном особнячке о двух этажах, это было нечто вроде резиденции их министерства. Там зачастую оказывался свой брат лектор или библиотечный работник, с которыми было приятно посудачить. Был там и небольшой бар с буфетом, где не переводилось хорошее пиво и то, что лишь мелькает на прилавках городских магазинов и чем, вернувшись домой, можно побаловать Ильме и мальчика. Впрочем, провиант провиантом, не самое важное на этом свете, — гораздо больше радости доставляли чистенькие комнатки, из их окон открывался славный вид на гигантский багроволистый клен, главным в доме был дух пансионата.

К привилегиям Калев Пилль не стремился: попадая туда, он пытался подавить чувство гордости, даже корил себя за него, но все равно гордился. Уже не за горами его пятидесятилетие, а в этом возрасте всякому, наверное, хочется видеть, что с ним считаются, что труд его ценят.

Видимо, в резиденции не было места, утешал себя Калев. Так-то оно так, но гостиница могла быть и получше. Могла? А может, и нет: кончается лето, Таллии набит иностранцами, где уж там.

«Поезд номер сто сорок пятый…» — загундосил вокзальный репродуктор. Странно: во всех городах они простужены одинаково.

Его жена, Ильме, сейчас наверняка спит. Во сне она не шелохнется, отключается напрочь. Зато когда просыпается, ее сразу слишком много: в последние годы Ильме сделалась злюкой и придирой. Вступила в тот самый нелегкий для женщин возраст, пытается утешить себя Калев, но он-то знает, что это полуправда: Ильме разочаровалась в нем. Да-да, обманулась в собственном муже, Калеве Пилле, потому что теперь уже ясно, что надежды, которыми он тешил себя и на которые уповала Ильме, он оправдать не в силах.

А когда-то Калев Пилль был везунчик, рослый, со слегка вьющимися волосами. Он выступал — и его щеки горели энтузиазмом, а в голубых глазах словно отражались дали, которые он торопился покорять. Кинокрасавцем он, правда, не был никогда, но нравился всем, и женщинам тоже. В нем пленяли вера, свежесть, идеализм, девственный, как пыльца на крылышках бабочки. Впрочем, вера еще оставалась — он знает, что жил правильно, и все же в последние годы сомнения все чаще бередят душу.

С Калевом, жизнерадостным и самоуверенным, блестящим оратором, Ильме надеялась достичь многого — нет, пожалуй, это было не совсем так… Если бы в те молодые годы кто-нибудь заговорил с Калевом и Ильме о преуспевании, они в ответ только презрительно усмехнулись бы. Эгоизм был им неведом. Еще бы — легко не быть эгоистом, когда волна несет тебя на гребне вперед, к золотящейся радуге! Теперь у Ильме венозные узлы, у Калева живот… Ах, да что об этом говорить! И живут они все в том же нелепом каменном доме, не очень-то уместном в их заштатном поселке, Ильме все так же ведет бесконечную войну с молью, необъяснимым путем вылезающей из-под полов их двухкомнатной квартирки. Как тут не поверить в учение древних греков о рождении живого из неживого: выходит, моль дитя гипса и штукатурки.

Неприхотливая Ильме приноровилась тихо, но въедливо брюзжать. Временами она бывает весьма иронична, особенно когда семья знакомого тракториста или скотницы покупает «Жигули-люкс» или строит финскую баню. Да, широко зажили колхознички и мелиораторы: строят суперсауны, колхоз обзавелся роскошной яхтой — так она и гниет где-то на берегу Чудского озера, плавать некому. Каждый может себе что-нибудь позволить. Калев одно время всерьез собирался купить мопед, на большее лектор-библиотекарь не тянул, но, когда он поделился своими планами с Ильме, она хмыкнула так, что у Калева сразу отшибло всякую охоту к приобретательству. Лишних денег у него не водилось, уважали его — это верно: частенько сиживал он в президиумах и жюри, районная газета иной раз печатала какую-нибудь его статейку, но это тянулось почти двадцать лет, и в душу все ощутимее закрадывалось чувство безысходности.

Чтобы избавиться от него, Калев изо всех сил старался быть в центре внимания, но все срывалось. Он сделался посмешищем, чуть ли не героем анекдотов, и что хуже всего — над ним посмеивалась даже Ильме. Не от души, нет, в это Калев не верил, скорее, чтобы поддеть его. Да разве не делал Калев Пилль всего, что было в его силах? А неудачи все громоздились. У него возникло странное ощущение — такое бывает у прыгунов в высоту, когда перед самым разбегом начинает подрагивать нога. Тут не до самодовольства — поколеблена была вера в себя. Как ни крути, а каждому прыгуну судьбой определена высота, которая так и остается непокоренной. Может, и он уже достиг потолка?

Но нет, он не сдастся! Рано списывать его со счетов! Он от времени не отстанет! «Tempora mutantur et nos mutamur in illis» — одна из немногих известных Калеву латинских сентенций. Но его отношение к ней менялось вместе с меняющимся временем.

В юности он не был согласен с этой анемичной житейской истиной: он, Калев, не даст течению увлечь его, а времени — лепить из него все, что вздумается. Потом все казалось уже разумным, диалектичным: к чему стыдиться изменений? Кто не меняется, тот мертв. А совсем недавно он понял: со временем обязательно нужно шагать в ногу, но пришлось признать также, что это ой как не просто. Нелегко понять, что такое истинный прогресс! Не считать же любое изменение типичным знамением времени! Всегда найдутся отщепенцы, преклоняющиеся перед Западом, и с ними Калеву Пиллю не по пути. Это от лукавого! Он видит, что в культурной жизни кое-кто жаждет перегнуть палку. Разве угадаешь, какая палка сломается и когда. Тем более что иногда кажется: палки гнутся, гнутся, а не ломаются. Сколько уже раз Калев попадал пальцем в небо!

Взять хоть историю с Вийей, которую он наставлял как умел. У Вийи, двадцатилетней продавщицы поселкового магазина, страсть к актерствованию: Вийя любит декламировать, и когда она попросила составить ей программу к районному смотру, Калев рьяно взялся за дело.

Юхан Лийв — поэт, бесспорно, великий, но приевшийся, решил Калев и посоветовал девушке взять Юхана Смуула. «Чтобы яблони цвели» — то, что надо! Ну, разве это может не понравиться? Образ обугленной яблони еще в молодости глубоко запал ему в душу. Великое искусство не стареет, решил он, и Вийя, поколебавшись, согласилась. В придачу Калев выбрал два мудрых стихотворения Айры Кааль и отрывок из Маяковского.

По вечерам они работали в библиотеке, и хоть Ильме была явно не в восторге, но в работе — святая святых — Калев был тверд как кремень. В успехе он не сомневался: не первое место, так уж какой-нибудь диплом Вийе обеспечен — у девушки мягкий, звучный альт, и поэзию она понимает отменно, бедная обугленная яблоня вызывала слезы на глазах у продавщицы, таких милых, таких доверчивых глазах, что заглядывать в них слишком глубоко Калев не рисковал. Зимними вечерами, провожая ее на автобус, Калев поддерживал девушку под локоток, и Вийя, смородинноглазая Вийя, тому не препятствовала. И вот настал день конкурса. Калев пойти не смог, но результатов ждал с нетерпением.

Он был поражен и разобижен, когда Вийя несколько дней не появлялась в библиотеке. Простудилась, наверно, или дело какое неотложное, решил Калев. Однажды утром он, наконец, увидел Вийю, направляющуюся к библиотеке. Под сердцем захолонуло. Калев прошелся расческой по волосам, слегка сокрушаясь, что их разговору помешает старушенция, которая выписывала из женского журнала рецепт пирожного. Но что это? Вийя горделиво прошествовала мимо, даже не взглянув в его сторону. Калев в одном джемпере бросился за ней.

— Вийя, ну, как выступила?

Девушка нехотя остановилась и уставилась поверх головы Калева на верхушки деревьев.

— Да никак!

— Как это… как это «никак»?

— Я вообще не выступала. У меня не программа… а муть! — Глаза ее увлажнились, но увлажнились от гнева, и, вскинув голову, Вийя зашагала прочь.

Калев оторопело смотрел ей вслед. Он ничегошеньки не понимал.

Повернув обратно к библиотеке, он заметил, как колыхнулась занавеска: бабка наверняка подглядывала. Но Калеву было не до препирательств с заядлой кулинаркой — великое неведение тяготило его. Он решил съездить в райцентр и внести в дело ясность.

[1] Перевод Ирины и Виталия Белобровцевых