Снежный ком: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пару лет назад на майском вечере — и увы, перед самыми экзаменами — его принялась осаждать темноволосая девчушка: все время приглашала на дамские танцы, и Калев как человек воспитанный, в свою очередь, тоже подходил к ней. Это была очень привлекательная, похожая на цыганку Пирет Семененко. Прическа под мальчика ей очень шла, но головка этой милой кнопки была непробиваемо пуста, казалось, абсолютно невозможным вдолбить туда даже самые элементарные истины. Головка эта была создана для чего угодно, только не для учебы. Калев, к примеру, с удовольствием погладил бы эту головку, каемочку стриженых волос на шее, непременно тыльной стороной ладони, и «против шерстки».

Во время очередного танца девушка вдруг захромала, при этом маленький глянцевый зубик так мило прикусил нижнюю губку. Поблескивающий, крошечный, какой-то очень живой зуб. Девушка пожаловалась, что в туфле вылез гвоздь. Калев предложил свою помощь и пригласил Пирет в учительскую.

У нее была маленькая ножка, для эстонки (правда, эстонкой девушка была, очевидно, только наполовину) просто крошечная. Она застенчиво протянула Калеву поношенный башмачок. Он был совсем чуточку расхлябан и еще хранил тепло ноги. Калев подумал о мизерной стипендии — эти девушки подчас картошку на воде жарят, только бы выкроить на тряпки и туфли, — и в нем пробудилась какая-то отеческая нежность к этой малышке. Пирет, пока он чинил туфлю, доверчиво опиралась на его плечо, стоя на одной ноге, прислонясь к его плечу, и вдруг, едва не потеряв равновесие, оперлась другой рукой о стену, точнее, о выключатель. Тьма. Калев и опомниться не успел, как девчушка повисла у него на шее. От нее пахло приторно-сладкими, явно дешевыми, но дурманящими духами, их заглушал резкий, головокружительный запах дикого зверька — запах пота, в классе Пирет Семененко слыла довольно неряшливой. Мог ли Калев Пилль не поцеловать ее?! Это был долгий-долгий поцелуй, маленький живой зубик прикусил губу Калева…

Да, такими, вернее, таким был единственный опыт общения Калева Пилля с девушками из училища. Этот опыт еще долго терзал ему сердце, потому-то он злился теперь на Волли. Однако желчное его молчание не затянулось: на «Хеннеси» — дурманную голову история с Пирет уже не казалась такой маетной. Как знать, может, он даже нравился девушке.

— Ох, славные были девчата, — произнес он мечтательно и неожиданно для себя самого. А Волли подхихикнул, любуясь им, словно подручный колдуна самим князем тьмы.

Застолье продолжалось. Сколько всего они еще наговорили, Калев и не упомнит, от ерша из благородного коньяка и простецкого пива все смазалось, словно они крутились на карусели. Вольдемар маялся желудком и без конца глотал таблетки. Странным образом он вроде бы и не пьянел. В конце концов, Калев заказал в поселке такси — в этой фешенебельной бане был даже телефон — и непременно захотел показать давнему приятелю места, связанные с общими воспоминаниями детства. Хотя бы настолько, насколько позволял снег. Он растрогался и сочувствовал подпольному адвокату-космополиту.

Они гоняли по поселку, время от времени вылезали из машины и пели «Росла у нас березка» и еще о том, как женщина преклонных лет организовала у себя проживание некоего домашнего животного, которое, ослушавшись ивыказав свой непокорный нрав, успокоилось в желудках злобных хищников, оставив безутешной хозяйке лишь некоторые части своего тела.

Не было забыто и большое колесо, которое знай катилось по дороге, а чтобы репертуар не вышел чересчур аполитичным, сочный баритон Калева Пилля познакомил эмигранта ис современной классикой: с песней о женитьбе робкого бригадира и озорной полькой «Эту лодку строил я не как-нибудь…», основной проблемой которой являются, как известно, мелкие противоречия неантагонистического характера, возникающие между двумя влюбленными, — отличной бригадиршей-скотницей и передовым рыбаком. Вольдемару Сяэску очень понравились и эти песни.

У гостя была замечательная камера, которой можно было фотографировать даже ночью, и он заснял их вечер на нескольких пленках. Калев сфотографировался не только там, где прошло их детство, но ина лестнице райсовета, и на фоне профтехучилища, где когда-то некая Пирет, которая уже давно и, наверное, небезуспешно трудится закройщицей, выказала неблаговидный интерес к преподавателю много старше себя.

Наконец они вернулись обратно в поселковую гостиницу — Калев не настолько еще потерял голову, чтобы приглашать Вольдемара к себе. Их не первой свежести две комнаты никак не вязались с баней и нескончаемой поездкой на такси, дешевизна которой привела Вольдемара в изумление.

На другой день он проводил Волли и преподнес ему енотовую шкуру, припасенную Ильме на шапку и воротник…

Воспоминание о енотовой шкуре вернуло неисправимого мечтателя Калева Пилля к действительности: что же купить Ильме и сыну?

Мемуары Калева подошли к концу, стал закругляться и лектор. Он говорил, что головотяпство в общении с иностранцами в последнее время имело место иу нас в республике. Не всегда наши товарищи проявляют бдительность и дают достойный отпор тем, кто этого заслуживает. Ха, подумал Пилль, а может, не в каждом случае это и нужно, умный человек понимает, что такой отпор наша действительность даст сама, нужно только правильно ее подать. Можно даже опытом поделиться — ему, скромному сельскому интеллигенту, есть о чем порассказать.

Объявили перерыв.

Конца семинара (он выяснил, что это был семинар пропагандистов) Калев ждать не стал. Он присмотрел Ильме скромный кухонный миксер, а парню — кассеты для магнитофона. И завтра, после того как сходит в министерство, он все купит.

Побывал Калев в зоопарке — подсознательный импульс этому дали утренние раздумья о термитах, — посмотрел на рыбок, земноводных и обезьян, поразмышлял на темы эволюции. Зашел и в пивбар, выпил пару кружек хорошего свежего пива и закусил сыром.

Под вечер гостиница показалась даже симпатичной, потому что за стойкой дежурного сидела пожилая дама, еще не разучившаяся улыбаться. Вечером Калев сыграл с жильцом из соседнего номера две партии в шашки. Счет был 1:1.

Спать он лег пораньше: надо было хорошенько отдохнуть перед завтрашним ответственным мероприятием. В эту ночь водопроводные трубы все так же простуженно урчали и дохали, но Калев Пилль спал глубоко и тяжко и сквозь сон подстанывал им.

Уважающий себя человек не явится в условленное место чересчур рано, а потому Калев Пилль спокойно прогуливался возле министерства. Часы показывали без четверти двенадцать. Разумней было еще немного погулять. Он прошелся до следующего переулка, но дальше пойти не решился — времени оставалось не так уж много.

На обратном пути он разглядывал витрины: там надменно улыбался манекен мужского пола, средних лег, с подрисованными усиками и серебрящимися висками. Через одну руку он перекинул плащ, в другой — раскачивал элегантный зонтик.

Ох, как самоуверенно улыбаются манекены! Они выше суеты, их взгляд, устремленный вдаль, зрит нечто неведомое другим. Откуда простому смертному взять эдакое ледяное достоинство? Даже выкинутые в кладовую манекены будут точно так же улыбаться и там. Однажды в старом сарае Калев наткнулся на такого и страшно перепугался: манекен напоминал голый труп, изуродованный и обритый наголо — блюдо на пиршестве каннибалов. Особенно его ужаснули переходы от обрубка тела к приляпанным конечностям — в голову так и лезли таблицы разделки туш в мясных лавках, на которых куски очерчены жирными пунктирными линиями. Однако самым противоестественным была все та же исполненная достоинства, стылая и независимая улыбка.

Тьфу! Нашел, о чем думать! Калев снова направился к министерству. Он остановился перед манекеном для того, чтобы поучиться его улыбке. Им, пластмассовым, хорошо улыбаться: нет у них пластмассового начальства, которое проверяет эффективность их работы. Он опять прошагал мимо двери — времени хватало, но тут до него дошло, что шатание наподобие маятника менее всего вяжется с солидностью.

Дрожать причин нет — чего бояться? Скорее уж надо надеяться на что-нибудь приятное, подумал он и решительно потянул дверь.

Пока Калев поднимался по лестнице, у него снова зашлось сердце. Ничего! Смелей вперед! И вот он уже перед одной из самых значительных дверей большого дома. Без колебаний он открывает ее и громогласно объявляет:

— Пилль Калев Фридрихович. Мне назначено!

— Пилль, — эхом отозвалась молоденькая секретарша. — Так вы и есть Пилль?! — Калеву показалось, что его фамилия произвела впечатление. Не может быть, уверял он себя, кто же здесь меня — провинциального человека — знает. Но девушка и в самом деле разглядывала его с явным любопытством, одновременно этого любопытства как бы и стесняясь. Может, у меня что-нибудь не в порядке? Калев тронул узел галстука: когда двадцатилетняя девица приятной наружности с таким интересом поглядывает на пятидесятилетнего мужчину, к тому же не киноактера, причина, как правило, самая простая и по большей части комическая.

— Посидите минутку, пожалуйста! Я сейчас доложу. — Секретарша с интересом обернулась даже от дверей

Калева сразу пригласили войти.

В кабинете сидели двое. Одного, в летах, Калев, конечно, знал — как не знать замминистра Паэранда! Сколько раз он видел на трибуне этого седого человека с лицом грустного льва и дважды даже обменялся с ним несколькими словами. А тот, помоложе? Он его видел — это как пить дать, но где? Никак не вспомнить. По тому, как они говорили между собой вполголоса, Калев понял, что и тот, вроде бы знакомый, тоже человек немаленький.

Ему предложили сесть. Он присел и стал ждать, когда большие люди закончат серьезный разговор.