Всемирный следопыт, 1928 № 10: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через узкий проход вышиною не более полутора метров, с грозно нависшим грузным металлом аварийной заслонки, я проник в кочегарку. Здесь, в этом Дантовом чистилище, температура не так жестока. Сверху, сквозь широкую трубу вентилятора, хлещет струя морозного воздуха, в то время как снизу, из открытых топочных дверец, несется свист бушующего пламени, и ярко-красный сноп света вырывает из тьмы черные фигуры кочегаров. В четырех кочегарках «Красина»—10 котлов, в топки которых за день должно быть подброшено не менее 120 тонн угля. «Красин» — непомерно прожорлив…

Не следует, однако, удивляться этой прожорливости: ведь машины должны со скоростью, достигающей порой четырнадцати узлов в час, проталкивать сквозь вскипающую под форштевнем воду этот огромный черный утюг, далеко не отличающийся стройностью форм и приспособленный исключительно для того, чтобы хорошо ломать лед.

Как бы там ни было, со скоростью одиннадцати узлов в час «Красин» откладывал милю за милей на круглом циферблате лага (аппарат для измерения пройденного расстояния). 19 июня за кормой осталась свинцовая масса острова Борнгольма, и серые воды Балтики стали голубеть у нас на глазах. С голубизной воды появилось и солнце и огромные голубые окна на небе среди пушистых масс белых облаков.

С появлением солнца радостью расцвело лицо нашего штурмана Петрова, скорбевшего из-за невозможности поймать столь нужное ему солнце в секстант. Петров немедленно переселился из своей заваленной картами каюты на верхний мостик, выселив твердо обосновавшихся там журналистов. Теперь им пришлось перекочевать на бак[5]), где в уютном соседстве с брашпилем они имели возможность набираться впечатлений в часы, когда консервы и сыр в трюме вели себя хорошо и их не надо было перекладывать с места на место в ожидании возможного шторма. Когда палубная команда добралась, наконец, до возможности привести немного в порядок палубу «Красина», идиллия журналистов была нарушена. Стремительные водопады морской воды полились из брандспойтов. Ненароком попадали под эти водопады замечтавшиеся журналисты…

20 июня, примерно в полдень, мы миновали маяк Альбуен у входа в пролив Бельт. Здесь мы должны были взять лоцмана. Я думал, что мы остановимся, встанем на якорь, проделаем ряд формальностей — ничего подобного! На полном ходу к борту «Красина» приблизился кругленький беленький ботик, деловито пыхтя нефтяным мотором; два раза напрасно пытался подойти к «Красину», отбрасываемый волной, на третий раз он перебросил краснолицего коренастого человека в белой фуражке на спущенный с борта «Красина» штормтрап. Через полминуты на командирский мостик «Красина» входил старик с лицом индюка, с висящими под подбородком широкими складками. Лоцман деловито прошелся по мостику, сунул в уголок свой крошечный саквояж, выложил на столик маленький, доисторического образца, бинокль и принялся на языке, который он считал английским, объяснять нашему штурману порядок прохождения через Бельт.

Бельт больше похож на широкую гладкую реку, чем на пролив, соединяющий Балтийское и Немецкое моря. Он неширок, по обеим его сторонам тянутся плоские песчаные берега, а вдали видна сочная зелень бесконечных садов и лугов. Садики — подстриженные, аккуратно размеренные, с торчащими из деревьев острыми красными крышами. Совершенно та же картина и на берегах следующего за Бельтом Феммерн-Еельта. Только в Категате, где море делается светло-голубым, береговой пейзаж меняется, по берегам появляются бесконечные плоские дюны, совершенно исчезающие, начиная от Скагена, где Категат переходит в Скагеррак. Там мы расстались со следующим лоцманом — седым, как лунь, стариком, с ловкостью мальчика спустившимся с высокого борта «Красина» в такой же круглый беленький, как и привезший первого лоцмана, ботик, еще более бешено прыгавший на волне.

К полудню мы добрались до Утсире, где плоские дюны сменились высокими серыми скалами. К нам на борт влез лоцман-норвежец, еще более коренастый и краснолицый, чем все побывавшие у нас датчане. Он и вел нас Берген-фиордом — извилистым, вьющимся прихотливой змейкой между высокими, изредка опушенными зеленью лесов, серыми скалами. В расщелинах, иногда у самой воды, лепятся крошечные домики, такие чистенькие, аккуратные, словно они только что сняты с выставки игрушечного магазина. Аккуратно выложенные и чисто выбеленные каменные ограды тянутся по границам прибрежных усадеб. Почти около каждой усадьбы высится белая мачта с полощущимся на ней красно-синим флагом Норвегии.

Все, кто был свободен, высыпали на палубу «Красина», любуясь преддверием одного из красивейших мест Норвегии— Берген-фиорда. К Бергену мы подошли к 6 часам вечера, встреченные десятками лежащих на борту, почти касающихся боды парусами стройных белых яхт.

Берген — первый этап на нашем пути и в то же время последний. Забрав здесь максимальные запасы угля, мы должны будем итти до Шпицбергена без всяких заходов.

Берген — чудесный городок. Эта рыбная столица Норвегии, насчитывающая всего около 120 060 жителей, раскинулась широкой панорамой по крутым склонам обступивших фиорд гор. Что меня поразило в первый же день посещения Бергена — это его изумительные дороги и большое количество блестящих новеньких прокатных авто, бесшумно скользящих по улицам. Мало того, что улицы здесь ровны, как стол, и что, едучи в машине, можно свободно писать, — на каждом повороте аккуратно рассыпан гравий, не позволяющий шинам авто скользить; то же самое — на всех крутых спусках и подъемах. Чья-то заботливая рука каждый день возобновляет, разравнивает эту насыпку. Вторая особенность города— это обостренная, бросающаяся в глаза, чистота жилищ. Даже в крошечных домиках, иногда в 2–3 окна, сгрудившихся на тесных окраинных уличках, все блестит свежей краской; от начищенной меди ручек, ст старательно вымытых стекол рябит в глазах.

При всей своей бедности, норвежцы отлично учитывают значение чистого жилища и здоровой пищи. В каждой лавчонке, не только в таких городах, как Берген, но и в небольших поселениях на самом крайнем севере вы можете начти в огромном количестве свежие бананы, апельсины, ананасы и бесконечное количество фруктовых консервов всех видов и сортов.

Здесь, в Бергене, наш «Красин» снова превратился в сплошной комок черного угля. По его палубе немыслимо было пройти, не получив черных полос на костюме, не запачкав рук в угольной пыли. Угольные ямы, палуба — все было завалено блестящим черным кардифом.

В ночь на 23 июня мы покинули Берген. Когда мы выходили из бергенского рейда, нас густою толпой окружили моторы, яхты и шлюпки, украшенные цветами, факелами и плошками, так как это была ночь на Ивана-Купала. Вместе с песнями празднично настроенных норвежцев с каждой проходящей лодки к нам неслось их «ура» и настойчивые крики: «Найдите нашего Амундсена!»

Берген — это последний пункт, где мы видели настоящую ночь — темную, со сверкающими звездами, в которой ярко блестят электрические огни. Уже подходя к Лофотенам, мы заметили перемену в ночном освещении: ночи сделались серыми, настоящей темноты не наступало ни на минуту. Длиннее стали и наши дни, меньше Бремени стало уходить на сон. Продолжительнее сделались собрания в кочегарском клубе — на корме, около кормового брашпиля, на котором чрезвычайно приятно было сидеть, так как он постоянно подогревался пробивавшимся сквозь неплотные краны паром. Кочегары из душного кубрика перебрались сюда, и целые ночи за корму вместе с рокотом пенящейся от винтов волны уносились вперемежку то звонкая дробь «Яблочка», то заунывный мотив степной песни,

У меня есть на «Красине» свой уголок, достаточно уединенный, чтобы в нем можно было вести задушевные разговоры, и достаточно удобный, чтобы с него можно было наблюдать окрестности, когда они этого заслуживают. Этот уголок находится на заднем мостике, между двух спасательных шлюпок, на натянутых брезентах которых можно с достаточным удобством отдыхать в горизонтальном положении. В качестве шезлонга я употребляю сложенные здесь нарты, на поперечинах которых можно с комфортом сидеть.

Я затащил сюда едущего с нами от Бергена норвежского профессора Хуля. Адольф Хуль, директор государственного института по изучению Шпицбергена и Медвежьего острова в Осло, — чудесный старик, простой и приветливый, охотно отвечающий на всякий Еопрос.

После сумрачной дали Лофотенов подошедшие вплотную горы острова Хинейа, с одной стороны, и материковых мысов — с другой, производят чарующее впечатление. Склоны многих возвышенностей покрыты снизу довольно яркой зеленью и даже низкорослым лесом. С этими уютными зелеными склонами удивительно контрастируют горы, покрытые снегом, который спускается почти до самой воды.

Вдоль всего побережья, на некотором расстоянии друг от друга, иногда целыми группами расположены усадьбы норвежских рыбаков. Между ними непрерывной цепочкой тянутся столбы телеграфа и телефона, служащие для постоянной связи между рыбачьими поселками и отдельными хуторами рыбаков, постоянно держащие друг друга в курсе хода рыбы.

Хуль говорит, что в этих местах рыбаки имеют на месте все, кроме хлеба и предметов фабричного производства, в роде одежды и снаряжения. Овощи у них — свои, молочные продукты — сбои, мясо — свое, лес — сбой, а рыба, в изобилии идущая в эти теплые фиорды, дает рыбаку не только постоянную пищу, но и является продуктом обмена на все, что ему нужно от города. Средний доход рыбака составляет полторы-две тысячи крон в год. Живут здесь с полным достатком, но все же государству этот край стоит больших затрат, которые идут на организацию медицинской помощи, народное образование и телефонную связь. Дети не ходят учиться в школу, а приезжают на целый сезон и содержатся в интернате. Обучение — всеобщее и обязательное. Население грамотно на 100 %.

Залитые солнцем уютные двухэтажные домики, блестящие свежей краской и большими стеклами окон, свидетельствуют о том, что рассказы Хуля правдивы. Дальше Хуль рассказывает о нависших над фиордами снеговых вершинах, об огромном глетчере, занимающем четверть всего острова Тьелдейа, который он исследовал много лет назад, составляя его описание в качестве дипломной работы. Тогда он был первым человеком, посетившим сияющую поверхность Метчера. Теперь английские и американские туристы каждый год приносят несколько сломанных ног в жертву сверкающему величию ледника…

Здесь, в спокойной, как зеркало, воде между островами Тьелдейа и Хинейа, «Красин» остановился, не рискуя итти в пролив Тьелзунд ео время отлива. Пришлось простоять на якоре четыре часа в ожидании воды. Это — первый случай, когда фарватер фиордов оказался недостаточным для прохода глубоко сидящего «Красина» (почти все норвежские фиорды отличаются огромной глубиной, измеряемой сотнями метров). Дождавшись прилива, мы вышли в открытое море и, не теряя из виду скалистых норвежских берегов, двинулись прямо на север. Маяк у мыса Анденес на острове Андейа был последним пунктом твердой земли, который мы видели. Хотя мы проходили его в 12 часов ночи, однако, белая башня маяка ярко освещалась лучами незаходящего солнца. От плоского берега отвалил рыболовный бот, который, как пробку, кидало с волны на волну. Долго мы слушали тарахтение его мотора, прежде чем ему удалось добраться до нас, чтобы с большим трудом передать нам 200 кило трески — последний запас свежей пищи..

Здесь впервые я не смог заснуть из-за того, что резкий свет ночи, ничем не отличающийся от дневного, заливал мое жилище, врываясь снопом золотистых лучей в круглый глаз иллюминатора…

Начинало сильно качать. Принимая ванну, я испытал все неудобства размеренной бортовой качки, так как вода, переливаясь по ванне, то захлестывала меня до подбородка, то обнажала до пояса. На изразцовой палубе ванной в потоках соленой воды плавали мои туфли. Хозяин моей квартиры, санитар Анатолий Иванович Щукин, мой добрый друг, должен был признать, что ванна не совсем удачна, и предложил заняться чаем, который он по десяти раз в сутки приготовлял для себя в паровой водогрейке, расположенной тут же, в аптеке.

Чаепития Анатолия Ивановича привлекали к себе всю кормовую публику корабля — коков, боцмана, старших машинистов, которые были способны часами слушать рассказы «Анаталикуса» о его двенадцатилетней службе на «Громобое» — флагманском корабле Балтийской царской эскадры. В своем роде Щукин был блестящим рассказчиком; язык его был образным, далеко не трафаретным для сухопутных ушей, и пестрел мудреными, непередаваемыми терминами, смысл которых можно было угадывать лишь по интонации. Кроме того, у Анатоликуса была страсть к латинским окончаниям, превращавшая его речь в набор иногда с трудом понимаемых слов, в роде: «машиникус», «самоварикус», «туфликус» и т. д.

Я терпеливо слушал нескончаемые рассказы об его «громобоевской» жизни, о вольной жизни Кронштадта Февральских дней и мирно засыпал у себя в проходе, убаюканный размеренной речью морского волка…

[5] Бак — «наименее почетное» место на корабле.