Начало самодержавия в России: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С другой стороны, что также вполне естественно, происходит приток новых лиц в царский двор. Пользуясь для выявления новых опричников — дворовых определением В. Б. Кобрина — опричное поручение, можно увидеть в разрядах нескольких несомненных «новоопричников», оказавшихся в составе двора после 1573 г. и потому не вписанных в список от 20 марта этого года. Это, например, князь М. Тюфякин, «дворянин свой» Андрей Крюков, Репчук Клементьев, Андрей Хлопов, Григорий Литвинов, Фома Бутурлин, Родион Биркин, Проня Балакирев, Пучок Молвянинов, боярин Н. Р. Юрьев, П. И. Головин.

Разрядные книги вполне определенно свидетельствуют о наличии двух отдельных Разрядных приказов — опричного (позднее дворового) и земского. Так, например, в разряде царского похода из Слободы в 1577 г., составленном в дворовом Разрядном приказе, отмечено: «С государем царем и великим князем Иваном Васильевичем быти в полку его детем боярским дворовым, да из земского приказу по выбору, кому государь велит быти». Оснований для дальнейших сомнений не остается — дворовые получают назначения в дворовом Разрядном приказе, земские числятся в земском Разрядном приказе. Здесь же находим еще одно подтверждение тому, что путь в дворовую службу был именно таков — в нее попадали из земского разряда «лутчие люди» по выбору самого царя или по утвержденному им списку.

Анонимный редактор царского летописца

В царствование Ивана Грозного был создан грандиозный летописный свод. Он описывал всю историю человечества в виде смены великих царств. Венцом развития изображалось царствование самого Ивана IV. Летопись эта называется «Лицевой свод», поскольку ее текст был иллюстрирован, написан «в лицах».

Еще никогда не было на Руси столь роскошной летописи. Все 10 томов свода были написаны на великолепной бумаге, специально закупленной во Франции из королевских запасов. На такой бумаге писали Генрих II, Карл IX, Генрих III, Екатерина Медичи. Более 15 000 искусно выполненных рисунков украсили текст. С особой тщательностью был изготовлен последний том свода, посвященный царствованию Ивана Грозного. Он охватывает события 1535–1567 гг. Этот том принято в науке именовать «Синодальным списком», поскольку он долгое время принадлежал библиотеке Синода.

Когда роскошный последний том Лицевого свода был в основном готов, чья-то рука прямо на чистовых иллюстрированных листах сделала многочисленные добавления к тексту, вставки, вычеркивания, исправления. Великолепная рукопись — плод долгих усилий составителей, редакторов, многочисленных писцов и художников — разом превратилась в черновик. Писцы и художники снова засели за свой кропотливый труд. Огромный том был заново переписан ровными рисованными буквами — полууставом. Рисунки на каждой странице были перерисованы. Каждое мельчайшее исправление последнего властного редактора было учтено и внесено в текст. Забракованные им рисунки были исправлены согласно его указаниям. Казалось бы, он мог быть доволен. Но ничуть не бывало. На новом роскошном экземпляре, который вошел в науку под названием «Царственная книга», та же рука сделала множество новых приписок и поправок — в десять раз больше, чем на листах Синодального списка. Но дело не в их числе. Новые приписки и поправки носят еще более остро политический характер, чем прежние. А главное — коренной переделке подверглись и те места, которые сам редактор собственноручно написал при прошлом редактировании.

Если к сказанному добавить, что именно из приписок познаются наиболее существенные события эпохи Ивана Грозного за 1533–1557 гг., то станет ясным, какое первостепенное значение имело выяснение их происхождения. Предстояло ответить на два основных вопроса. Кто автор приписок? Когда они были сделаны?

Содержание приписок наталкивало на мысль, что они делались не позднее 1570 г. В том году Грозный жестоко казнил своего «канцлера» — главу посольского приказа дьяка Ивана Михайловича Висковатого за измену. Между тем в последней приписке к Царственной книге Висковатый превознесен до небес. Ясно, что эта последняя приписка могла появиться только до изобличения его в измене, т. е. не позже 1569–1570 гг. С другой стороны, Синодальный список, на котором редактор делал свои первые приписки, доведен до описания событий 1567 г. Но обязательно ли все-таки приписки на нем делались после этой даты? Не могло ли быть так: на просмотр неизвестному нам редактору была представлена только та часть рукописи, которая была готова к моменту, когда он ее затребовал, а другая часть дописывалась уже после его правки?

Первое, что наводит на такую мысль — это то, что Синодальный список может быть разделен на две неравные части по очень важному для нас признаку — на редактированную и нередактированную. Приписки и поправки сделаны к изложению событий 1535–1557 гг. Ко всему последующему тексту за 1557–1567 гг. не сделано ни одной, хотя бы мельчайшей поправки. Между тем это десятилетие отмечено важнейшими политическими событиями. Достаточно назвать такие, как измена и бегство князя Курбского, учреждение опричнины. Трудно допустить, чтобы редактор оставил их без всякого внимания. Обратим внимание на оформление текста за 1535–1560 гг. Оказывается, оно резко отличается от оформления его продолжения за 1560–1567 гг. Если первая из этих частей изобилует киноварными заголовками, открывающими каждый рассказ, — их там 308, то во второй части заголовков почти нет.

Нашлось и прямое подтверждение выводу о том, что редактору была представлена не сразу вся рукопись, а только ее первая часть, доведенная до 1560 г. В дошедшей до нас описи архива Ивана Грозного, составленной в XVI в., обнаружилась такая запись: «Ящик 224. А в нем списки что писати в летописец лета новые. Прибраны от лета 1560 до лета 1567». Иначе говоря, мы имеем прямое указание, что в архиве хранились подготовленные для включения в летопись материалы за 1560–1567 гг., что точно соответствует размеру второй, нередактированной части Синодального списка. Отсюда же следует, что материалы, относящиеся к событиям до 1560 г., уже «не прибирались» и ни в одном из ящиков архива не хранились. Это значит, что они были «прибраны» раньше, использованы для упомянутого «летописца лет новых» и отосланы из архива.

Итак, первые приписки делались на рукописи, доведенной лишь до 1560 г. Таким образом, выясняем время, в течение которого могли быть сделаны приписки на Синодальном списке, а затем на Царственной книге: не раньше 1560 г. и не позже 1570-го.

Исследование приписок показывает, что первые из них — те, что на Синодальном списке, сделаны до начала опричнины, если можно так выразиться в мирное время, приписки же к Царственной книге делались в разгар опричнины, после многих измен и заговоров бояр, после жестоких с ними расправ.

В Синодальном списке под 1539 г. к рассказу о вражде между боярами Шуйскими и Вельскими в малолетство Ивана Грозного редактором сделана приписка: «…а боярина Михаила Васильевича Тучкова сослаша с Москвы в его село». Итак, специальной припиской редактор счел нужным подчеркнуть, что Михаил Васильевич Тучков явился жертвой усобицы. В Царственной книге этой приписки нет, и Тучков из жертвы усобицы превратился в одного из зачинщиков кровавых местнических споров. Чем же знаменит боярин Михайло Тучков и в связи с чем отношение к нему могло так сильно поколебаться? Многое объяснится, если вспомнить, что Тучков был дедом Андрея Курбского. В своем письме к изменнику князю Иван Грозный резко враждебно высказался о Тучкове, сопроводив свои слова таким обращением к его внуку: «Понеже еси порождение исчадия ехиднова, — по сему тако и яд отрыгаеши». В этом же письме Грозный вспоминает о боярской усобице 1539 г., в которой участвовал Тучков, но о его ссылке не говорит ничего.

Таким образом, выясняется, что Синодальный список (в первой, редактированной части) и приписки к нему сделаны раньше 1564 г., когда и сам Курбский и предки его поминались добрым словом в составляемой истории царствования, что Царственная книга и приписки к ней сделаны после 1564 г. Иначе говоря, очевидно, что измена Курбского и цитированное письмо Грозного от 5 июля 1564 г. хронологически лежат между двумя редакциями летописи. Дальнейшие исследования подтвердили этот вывод.

Наиболее интересным вопросом при изучении приписок к Синодальному списку и к Царственной книге является, естественно, вопрос о том, кто их автор? Кто этот человек, который через самые бурные годы царствования Ивана IV пронес свое право безапелляционно и столько раз, сколько он считал нужным, править и переделывать официальную царскую летопись?

Он должен был быть в живых и находиться при дворе после 1564 г. Был лицом весьма полномочным, а при редактировании сводов являлся последней инстанцией. Его политические взгляды суть политические взгляды Грозного. Личности царя он исключительно предан.

Редактор этот — человек с большим политическим кругозором, он в курсе всех важных событий, происходящих как непосредственно возле и при участии царя, так и на самой отдаленной периферии государства. Он — участник взятия Казани (об этом бесспорно свидетельствуют его поправки). Он в деталях знаком с делом о боярском брожении 1553 г., следственным делом об измене князя Лобанова-Ростовского, с целым рядом других менее значительных дел.

Человеком, который безусловно отвечает всем без исключения установленным признакам автора приписок, является сам царь Иван IV Васильевич Грозный.

Изложенное еще не доказывает, что царь Иван был автором приписок к Лицевому своду, однако дает основание такое предположение сделать и заняться его проверкой.

Если наше предположение верно, то в других произведениях Грозного мы обязательно найдем элементы, родственные припискам по содержанию, по основной политической направленности и по оборотам речи.

Весьма существенным документом, вышедшим из-под пера Ивана Грозного, является его письмо к Андрею Курбскому от 5 июля 1564 г. В этом письме царь Иван высказал свои политические взгляды и парировал нападки противников из лагеря боярской оппозиции.

Посмотрим, не найдем ли мы сходства между содержанием приписок и содержанием письма. Рассмотрим все важные приписки в хронологическом порядке. Первая из них, сделанная на листах Синодального списка под 1539 г., добавлена к рассказу летописи о том, как в этом году произошли кровавые столкновения между двумя боярскими группировками — между Шуйскими и Вельскими. Приписка редактора дополняет рассказ подробностями.

Обратимся к письму Грозного к Курбскому. Здесь перечень боярских измен и распрей времен своего малолетства царь начинает именно с мятежа Шуйских в 1539 г. Иначе говоря, тот же эпизод, который привлек внимание редактора Синодального списка, вызвал его дополнения, и Грозным сочтен существенным фактом, подкрепляющим его аргументацию.

Следующая приписка к Синодальному списку подробно описывает новый мятеж Шуйских, который они учинили в 1542 г., силой захватив власть и расправившись со своими политическими соперниками. В письме Грозного и этот мятеж взят им в качестве следующей иллюстрации боярского разгула во времена его юности, причем сходство обоих рассказов совершенно очевидно. И в приписке, и в письме сообщается одно и то же, в приписке более подробно, в письме — короче. Приписка заканчивается следующими словами: «…а митрополит Иосаф в те поры пришел ко государю в комнату, и бояре пришли за ним ко государю в комнату шумом, и сослаша митрополита в Кирилов монастырь…». Этот же рассказ в письме заканчивается так: «Да митрополита Иосафа с великим бесчестием с митрополии согнаша».

Третья приписка к Синодальному списку относится к рассказу летописи о том, что в 1554 г. князь Семен Лобанов-Ростовский, войдя в сношения с литовским послом Станиславом Довойном, решил изменить, бежать в Литву, и о том, что был за это арестован. Летописец, рассказывая о допросе князя Семена Ростовского, пишет, что тот объяснил свою измену скудостью ума, «палаумьством». Редактор, вычеркнув в летописи слово «палаумьство», делает к тексту обширные приписки, которые придают делу совсем иные черты. Попытку Ростовского бежать в Литву он объясняет не глупостью его, а политическими причинами.

И этот факт именно в том самом освещении, в каком он дан в приписке, а не в летописи, мы тоже находим в письме Грозного к Курбскому. Снова мы видим явное сходство рассказа приписки с рассказом Ивана Грозного. Редактор, например, рассказывает, как князь Семен клеветал литовскому послу Станиславу Довойну на царя: «…что всех их (то есть бояр. — Д. А.) государь не жалует… да и тем нас истеснил, что женился — у боярина своего дочер взял, понял робу свою, и нам как служити своей сестре…». Грозный пишет о том же: «Своим изменным обычаем, литовским послом — пану Станиславу да Войну… душу изнесе, нас укоряючи и нашу царицу».

Итак, родство приписок к Синодальпому списку и письма Грозного к Курбскому — налицо. Особенно подчеркиваем, что Иван Грозный в качестве примеров боярских измен и бесчинств берет именно те три эпизода, которые привлекли также главное внимание автора приписок.

Обратимся теперь к Царственной книге. Возьмем первую большую приписку. Она сделана под 1543 г. Вычеркнув рассказ летописи о новом мятеже Шуйских в сентябре 1543 г., редактор заменяет его своим подробным рассказом о нем. В письме Грозного от 5 июля 1564 г. содержится такой же рассказ об этом же событии. Родство текстов и здесь полное. Совершенно очевидно, что рассказ приписки к Царственной книге о мятеже Шуйских в 1544 г. не что иное, как расширенный за счет указания имен виновников и бесчинств рассказ Грозного в его ответе Курбскому.

Следующая приписка к Царственной книге под 1547 г. представляет особый интерес с точки зрения ее непосредственной связи с полемикой между Грозным и Курбским. Летопись под 1547 г. поместила рассказ о пожаре, бывшем в том году. Она рассказывала о том, что черные люди града Москвы «от великие скорби пожарные всколебашася… и пришедше во град и на площади убиша каменьем… болярина Юрья Васильевича Глинского». При редактировании Царственной книги редактор весь этот рассказ вычеркнул и взамен написал на полях свой рассказ, совершенно иначе излагающий события, связанные с пожаром 1547 г.

Статья летописи, сухо говорящая об убийстве черными людьми князя Юрия Глинского, под пером редактора превратилась в рассказ о коварном заговоре бояр, враждебных царю и его родственникам. Новый рассказ совершенно тождествен рассказу Ивана Грозного об этом же событии в письме к Курбскому.