Начало самодержавия в России: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В противоположность такому взгляду большая часть советских исследователей считает, что в основе внутриполитической борьбы, разразившейся в эпоху Грозного, лежит значительный социальный конфликт. Разобраться в социальной сущности, в истинных масштабах и исторической значимости этого конфликта — серьезная, хотя и непростая задача.

Почти 50 лет тому назад Г. Н. Бибиков уверенно утверждал: «То, что режим террора был направлен в первую очередь против боярства, представляет собой настолько установившееся мнение, что вряд ли в настоящее время кто-нибудь будет против него возражать».[8] Обратившись и к более поздним трудам, мы встретимся с тем же толкованием смысла и значения опричнины.

Характеризуя опричнину как «столкновение между могущественной феодальной аристократией и поднимающейся самодержавной монархией», Р. Г. Скрынников замечает: «Конфликт, вообще говоря, обычный». Именно так — конфликт абсолютно «обычный» в том, однако, смысле, что историки, признающие в основе внутренней политики Грозного реальный социальный конфликт, видят его обычно таким: на одной стороне — царь, опирающийся на новое служилое дворянство, на другой — родовитые вельможи — вотчинники и их вассалы.

Между тем количество фактов, не укладывающихся в прокрустово ложе теории «обычного конфликта», весьма внушительно. Это давно уже делало ее уязвимой для критики. «Царь бил не одних бояр и даже не бояр преимущественно», — констатировал В. О. Ключевский. С. Б. Веселовский показал, что политика земельных конфискаций также была направлена главным образом не «против старого землевладения… бывших удельных князей». Жертвами земельных конфискаций оказывались многочисленные представители «худородной» служилой массы, интересы которой, согласно классической схеме, Иван Грозный защищал.

Исследование земельных переустройств времен Грозного, проведенное В. Б. Кобриным, подкрепило мнение С. Б. Веселовского о том, что политика земельных конфискаций в годы опричнины была направлена в основном не против крупного землевладения.

Нельзя не заметить также, что теория «обычного конфликта» во многом напоминает концепцию С. Ф. Платонова, который видел смысл опричнины именно в борьбе монархии с могущественной феодальной аристократией.

С другой стороны, для теории так называемого обычного конфликта характерно представление о том, что опричнина всего лишь «кратковременный эпизод», который никаких принципиальных изменений в социальную структуру государства не внес, поскольку значительные социальные процессы — усиление феодального гнета, создание условий, предопределивших закрепление крестьян, «совершались подспудно, в глубинах общества». Это сближает указанную теорию со взглядами на опричнину Н. М. Карамзина и В. О. Ключевского.

Нельзя считать правление Ивана Грозного с помощью опричнины примером монархии, ограниченной сословно-представительными учреждениями, на том основании, что в 1566 г. царем был созван Земский собор и что в те времена продолжала существовать Боярская дума.

Земский собор в 1566 г. покорно и единодушно проголосовал за продолжение Ливонской войны, т. е. за решение, которого хотел царь. Но как только некоторые участники собора посмели в форме верноподданнейшей челобитной высказать протест против опричной системы управления, на них обрушились лютые наказания — тюрьма, пытки, урезание языков, смертная казнь четвертованием и другими способами.

Состав Боярской думы за период опричнины сократился в три раза. Большинство ее членов были казнены или насильственно пострижены в монахи. Полными хозяевами в Думе с начала опричнины и до смерти Грозного стали его опричники. Таким образом, говорить об обезъязыченных земских соборах и об обезглавленной Боярской думе в годы опричнины как об органах сословного представительства, ограничивающих власть монархии, не. приходится. Факты говорят о том, что уже тогда было установлено самодержавие, т. е. «форма правления, при которой верховная власть принадлежит всецело и нераздельно (неограниченно) царю».[9] Именно так В. И. Ленин определял политическую суть понятия «самодержавие».

Как видим, в историографии начала самодержавия сохраняется немало серьезных противоречий и нерешенных вопросов. В трудах ряда современных исследователей нередко встречаются сетования на «загадочность» и даже на «великую загадочность» опричнины. Между тем большая часть «загадок» и недоумений возникает здесь как прямой результат искусственной, чисто умозрительной схемы этапов развития самодержавия в России. Суть этой схемы такова. Самодержавие установилось лишь в середине XVII в. До этого Россия оставалась сословно-представительной монархией, поскольку существовала и постоянно действовала Боярская дума, для решения важнейших вопросов государственной политики собирались земские соборы. При таком понимании политической действительности того времени опричнину трудно рассматривать иначе, чем аномалию, и притом весьма загадочную. Все дело, однако, в том, какую реальную, а не назывную роль играли органы представительной власти в каждый данный момент их существования.

Абстрагированная от реальности фактов оценка роли и значения тех или иных совещательных органов в самодержавных монархиях привела бы нас к «отмене» самодержавия едва ли не повсюду, где оно в действительности существовало. Например, при Петре I «господа сенат» единодушно приговорили к смерти царского сына. Если не учитывать реальную сущность данной ситуации, ее можно было бы истолковать как пример всесилия правительствующей коллегии, распоряжающейся даже жизнью членов царской семьи. В действительности, как известно, перед нами образец беспрекословного, верноподданнического подчинения «думы» начала XVIII в. «монаршей воле».

Что касается Ивана Грозного, то он вообще не испрашивал совета у своих думцев, как ему поступать со своим двоюродным братом, родным сыном, а тем более с любым из них самих.

Необходимо подчеркнуть неправомерность встречающихся в историографии попыток приписать В. И. Ленину точку зрения, будто самодержавие в России возникло лишь в XVII в. Такие суждения строятся на формальном истолковании ленинских слов. Говоря о государственном строе России XVII в., Ленин действительно характеризовал его как «самодержавие… с боярской Думой и боярской аристократией»,[10] из чего, однако, вовсе не следует, что предшествующий период представлялся ему чем-то иным, чем самодержавие. Как раз, напротив, Ленин противопоставляет самодержавие XVII в. с Боярской думой и боярской аристократией отнюдь не монархии XVI в., а более поздней абсолютистской монархии XVIII в. В. И. Ленину было хорошо известно, что боярская дума и боярская аристократия характеризовали собой не только самодержавие XVII в., но и самодержавие XVI в., — справедливо подчеркивал в этой связи Н. М. Дружинин.[11]

Нельзя упускать из виду контекст, в котором читаются цитированные слова В. И. Ленина. Выступая против конституционных иллюзий эсеров, критикуя в этой связи их анализ итогов первой народной революции в России 1905–1907 гг., В. И. Ленин говорит о русском самодержавии лишь как об одном из примеров, подтверждающих высказанное им общее положение («например, русское самодержавие…»). Он требует не смешивать различные формы организации власти господствующего класса, ту «оболочку», в которой эта форма власти выступает на том или ином этапе своего исторического развития, с ее классовым содержанием. Русское самодержавие В. И. Ленин и приводит в качестве примера того, как, несмотря на некоторые изменения «оболочки», т. е. развития самодержавия с Боярской думой и боярской аристократией в сторону абсолютизма, его классовое содержание оставалось неизменным. Именно поэтому и не следует отождествлять момент перехода от одного этапа развития самодержавия к другому, в частности от самодержавия с Боярской думой к абсолютизму (в середине XVII в.), с моментом установления самодержавия.

Сегодня, в условиях значительного притока в научный оборот новых фактов неприемлемость прикладного подхода к высказываниям В. И. Ленина о начальных этапах становления самодержавия, при котором «одни и те же… цитаты кочуют из статьи в статью, из книги в книгу»,[12] становится все более очевидной.

Подводя здесь итоги рассмотрению историографии эпохи Ивана Грозного, вернемся к тому, с чего мы его начали. Вспомним слова С. Б. Веселовского, который сравнил необходимый пересмотр установившихся взглядов с построением нового здания на территории, расчищенной от прежних домыслов и ошибок. Это сравнение справедливо продолжить таким образом: пока «новое здание» строится, современные исследователи, нагруженные багажом новых фактов и наблюдений, размещаются в «старом фонде» выводов и обобщений. Одни в кабинетах Карамзина и Ключевского, другие, в еще большем числе, — у Соловьева и Платонова. Разумеется, интерьеры изменились — на книжных полках много новых книг, на стенах другие портреты, снесены многие перегородки. Но капитальные стены все те же, а из окон видна та самая перспектива, которая открывалась глазам прежних почтенных обитателей этих помещений. Иначе говоря, выводы общего характера в трудах ряда современных исследователей хотя и делаются с иных позиций, во многом сближаются с традиционными суждениями о начале самодержавия в России, принадлежавшими дореволюционным историкам. Объясняется это прежде всего состоянием источниковой базы, на основании которой происходило изучение начального периода истории самодержавия.

Число источников объективных — актового и другого документального материала — долгое время было крайне скудным. В результате источники тенденциозные, порожденные ожесточенной политической борьбой второй половины XVI в., прежде всего публицистические сочинения Грозного и Курбского, а также записки иностранцев — авторов политических памфлетов, изображавших Московское государство в самых мрачных красках, порой явно клеветнически, оказывали на историографию этой эпохи большое влияние.

Историкам прошлых поколений приходилось довольствоваться весьма скудными и путаными сведениями. Это в значительной мере определяло возможность, а порой и создавало необходимость соединять разрозненные факты, сообщаемые источниками, в основном умозрительными связями, выстраивать отдельные факты в причинно-следственные ряды целиком гипотетического характера. В этих условиях и возникал подход к изучаемым проблемам, который можно кратко охарактеризовать как примат концепции над фактом.

Сегодня положение изменилось. Прежние историки пе могли себе и представить того Монблана фактов, который высится теперь перед учеными. В результате трудов многих современных исследователей изучение начальной истории самодержавия приобрело качественно новый характер. Его с полным основанием можно назвать этапом массового притока новых фактов и конкретных наблюдений, многочисленных публикаций и введения в научный оборот новых источников. Назову наиболее значительные из них. Исследования и публикации Д. С. Лихачевым и Я. С. Лурье сочинений Ивана Грозного и его переписки с Курбским; работы А. А. Зимина и В. Б. Кобрина о персональном составе Боярской думы и опричного двора; публикации А. А. Зиминым сочинений Пересветова; исследования и публикации Р. Г. Скрыиниковым материалов о ссылке Ярославских и Стародубских князей в начале опричнины, а также списков синодиков (поминаний казненных); исследования В. И. Буганова о разрядных книгах; опубликование В. И. Корецким указа о созыве Земского собора 1575 г.; исследования и публикации С. О. Шмидтом описей царского архива; исследования Б. М. Клосса о Никоновской летописи и Лицевых сводах XVI в.; исследования и публикации С. Б. Веселовским и С. М. Каштановым актового материала о земельных отношениях в XVI в.

Разысканием новых источников по истории эпохи Ивана Грозного с самого начала своей научно-исследовательской работы занят и автор этих строк.

В результате общих усилий количество фактов, не укладывающихся в традиционные построения, сегодня столь внушительно, что игнорировать их совокупное значение становится невозможным.

Таким образом, к обдумыванию новых концепций начальной истории самодержавия современного исследователя приводит не простое отрицание прежних взглядов только за то, что они «прежние», — такого рода отрицание уже не раз доказало свою бесплодность, — а требования, возникающие в связи с новым уровнем источниковой базы.

Глава 1. Экспедиция в недра старинных шкафов

Спор о важнейших проблемах начальной истории самодержавия, как заметил Р. Г. Скрыпников, может быть разрешен только с помощью новых фактов. «Но как трудно найти их, — сетует ученый, — когда идешь по пути, проторенному многочисленными предшественниками!».[13] Что верно, то верно. Поиски нового в любом деле требуют нового подхода. Разыскание новых исторических источников о событиях далекого прошлого — задача в современных условиях исключительно трудная.

У всех на слуху оптимистическое восклицание: «Рукописи не горят!». Оно вполне справедливо, если иметь в виду переносное значение этих слов: человеческая мысль, передовые идеи — не умирают. Произведения, их воплощающие, люди хранят, переписывают, спасают от уничтожения врагами передовой мысли, обскурантами, реакционерами, передают следующим поколениям. Но у рукописей как у таковых есть куда более страшный враг, чем инквизиторы и обскуранты всех времен и направлений. Имя ему — невежество, культурная бесчувственность. Рукописи отцов то и дело просто «за ненадобностью» жгут или пускают по ветру наследники. Рукописи «бывших жильцов» опять-таки «за ненадобностью» уничтожают новью владельцы домов и квартир, а также всякого рода администраторы. Наконец, во многих местных музеях и даже в библиотеках, куда порой свозят рукописи со всей округи, их «хранят» до полного уничтожения в каких-нибудь сырых подвалах или на протекающих чердаках. Горят рукописи и в пожарах. Особенно во времена войн и вражеских нашествий.

Именно поэтому каждая находка, открытие неизвестного исторического памятника, проливающего дополнительный свет на прошлые времена, имеет огромное, порой неоценимое историко-культурное значение, меняет иногда установившиеся научные взгляды и представления.

Значительные находки и даже большие открытия в области исторических материалов возможны, и они происходят. Некоторые из них могут показаться случайными. Однако и к ним абсолютно приложимы слова выдающегося французского ученого Ланжевепа: «В науке бывают случайные открытия, но они достаются тому, кто этого заслуживает». И в самом деле, выявление новых исторических источников, цепных для науки памятников культуры требует больших знаний и большого труда, порой подлинного научного подвига.

Вспомним здесь в первую очередь ленинградского ученого В. И. Малышева, исходившего в поисках древних рукописей едва ли не весь северный Поморский край. Благодаря его неутомимым многолетним трудам в Пушкинском доме в Ленинграде образовалось большое собрание древнерусских рукописей, относящихся к различным периодам истории допетровской Руси. Деятельность другого известного собирателя рукописей — Н. Н. Покровского и его учеников справедливо называют археографическим открытием Сибири. Их походы по отдаленным старообрядческим скитам также принесли богатый научный «улов».

К сожалению, однако, запасы неучтенных рукописей истощаются. Современные археографические экспедиции шарят буквально по закромам. Новые, неизвестные ранее науке исторические памятники и литературные произведения становятся в прямом смысле этих слов редкими ископаемыми.

[8] Бибиков Г. Н. К вопросу о социальном составе опричников Ивана Грозного//Тр. Гос. Ист. музея. М., 1941. Вып. 14. Сб. статей по истории СССР XVI–XVII вв. С. 19.

[9] Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 4. С. 252 (см. также: Т. 22. С. 155).

[10] Там же. Т. 17. С. 346.

[11] Дружинин Н. М. О периодизаций истории капиталистических отношений в России: (К итогам дискуссии) // Вопр. истории. 1951. № 1. С. 68–69.

[12] Шмидт С, О. В. И. Ленин о государственном строе России XVI–XVIII вв.: (О методике изучения материалов к теме) // В. И. Ленин и историческая наука. М., 1968. С. 331.

[13] Скрыпников Р. Г. Иван Грозный. М., 1975. С. 108.