Иосиф Грозный<br />(Историко-художественное исследование): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но и этот процеженный поток не устраивал вождя, и потому он периодически устраивал работу со всеми письмами. Помощники только вскрывали письма и передавали Сталину, а он, быстро отсеивая пустую породу, вылавливал и немало дельного: предложений, доносов на врагов, просьб, жалоб (их было больше всего), разного рода сообщений. Это был единственный вождь, кроме, может быть, еще Ленина, регулярно читавший письма.

Из нескольких мешков выбирались две пачки: левая и правая. Обычно в левой лежали самые дельные письма, а в правой те, что не требовали быстрых решений.

Безотказно работала также красная связь по «вертушке», и Сталин кратко, но постоянно говорил со всеми членами Политбюро, министрами,

Генштабом. Поскребышева Сталин часто брал с собой, чтобы не нарушался как бы режим его кремлевской работы. Кабинеты Сталина на дачах во многом напоминали кабинет в Кремле или комнаты в Кунцево, вождь любил единообразие во всем. Даже на относительно дальней даче в Семеновском был построен дом, похожий на дом в Кунцево и также с двумя верандами, а Берия еще выстроил для Сталина дачу на Валдае, в очень красивом месте, однако недоверчивый Сталин лишь раз побывал там и, пробормотав что-то вроде: «ловушка», — уехал. Был надстроен второй этаж и над кунцевской дачей. Туда Сталин почти никогда не поднимался, а в 49-м, во время празднования 70-летия, там некоторое время жил Мао Цзэдун.

Так вождь отдыхал до 1–5 ноября, когда специальным поездом и всегда неожиданно возвращался в Кремль, точнее, в Кунцево, к великой радости Валечки, не любившей юг, страдавшей там от жары и полноты, о чем она, однако, никогда не говорила вождю.

А время брало свое. Поток дел, обрушивающихся на Сталина, возрастал, здоровье же уходило с каждым годом, а теперь, может быть, и месяцем. Душила эмфизема от многолетнего непрестанного курения, табачная астма, все чаще давали себя знать приступы удушья, по ночам тяжко болело сердце, по утрам льдом давило голову. Старался больше бывать на воздухе, теперь и зимой, самом тяжелом для него времени; в теплом тулупе, в подшитых валенках, в зимней шапке или папахе работал на верандах, а то и в беседках, рассеянных во всему кунцевскому парку. Ходил и просто по неглубокому снегу, сыпал в кормушки орехи и семечки, смотрел, как синицы, поползни и белки таскают даровое угощение, и что-то не то шептал, не то бормотал, ведомое лишь ему. Старость — не радость. Перемогать ее, как тяжкую болезнь, могут немногие, самые умные или уж безнадежные дураки из тех, что на праздниках пытаются плясать вприсядку и лезут целоваться с визжащими от ужаса девками… Люди же обычные начинают искать эликсир молодости, бегать трусцой, обливаться на морозе, становиться вегетарианцами, не едят масло, соль, сахар, жить по заветам какого-нибудь чудака-прохиндея и в конце концов завершают жизнь раньше срока.

Иногда Сталин просто сидел, уставясь в никуда, окаменелый, жалкий, подчас засыпанный снегом. Припадки равнодушия (депрессии), в общем, обычные для людей, рожденных под знаком Стрельца, становились у него все более частыми и тяжкими. В такие дни и даже периоды он не хотел никого видеть, не подписывал бумаги, не принимал «соратников», не собирал Политбюро и переставал встречаться с Валечкой. Мужчины «в возрасте» знают, какая тяжкая напасть добавляется еще к и так нерадостному их бытию…

Душа стыла, выветривалась, силы таяли, громада страны грозила вот-вот раздавить, приплюснуть.

Но после каждой такой депрессии Сталин вдруг словно вскипал, и начинались опять плановые заседания Политбюро, выговоры министрам, разносы военачальников (уже шла война в Корее!), устраивал втык Берии, Абакумову, Круглову, Серову за то, другое, третье, пытался воспитывать то дочь, то сына. Вернул на стол фотографию жены, все более ополчался на «безродных космополитов» — так закамуфлированно именовались большей частью евреи, и продолжал искать врагов — дело, которое Сталин не прекращал никогда. Теперь вместо надоевшего Макиавелли Сталин все чаще читал откровения Гитлера, переводившиеся ему вплоть до «Застольных бесед». Там находил он наряду с полным бредом весьма дельные поучения для себя.

Так, например, он выделил из высказываний фюрера следующее:

«Если теперь где-нибудь в рейхе вспыхнет мятеж, я незамедлительно приму следующие меры:

Во-первых, в тот же день, когда поступит сообщение, я прикажу немедленно арестовать в своих квартирах и казнить всех лидеров враждебных направлений, в том числе и политического католицизма. Если бы в России 17-го года Временное правительство поступило так же или этот русский блаженный Николай еще раньше приказал перестрелять большевиков — все было бы не так, но он пожалел большевиков и за это заплатил своей головой и головами своих детей…

Во-вторых, я прикажу расстрелять в течение трех дней все уголовные элементы вне зависимости от того, находятся они в тюрьмах или на свободе. На основании имеющихся списков я прикажу собрать (их) в одном месте — и расстрелять.

Вот так!! Расстрел этого, насчитывающего несколько сот тысяч человеческого отребья сделает излишним все остальные меры, поскольку ввиду отсутствия мятежных элементов и тех, кто смог бы выступать вместе с ними, мятеж с самого начала обречен на поражение».

«Да, — подумал Сталин. — Гитлер был в чем-то, пожалуй, решительнее меня, и еще неизвестно, кто у кого учился».

Не будет преувеличением сказать, что Сталин постоянно держал в поле зрения и все советское искусство. На доклады к нему чуть ли не еженедельно приглашались Фадеев, Сурков, председатель Госкино Большаков, председатели комитетов по делам искусств Храпченко и Беспалов, Сталин приглашал для бесед режиссеров, актеров, художников, скульпторов, прозаиков и поэтов, читал творения выдвинутых на Сталинские премии, смотрел новые фильмы и спектакли, слушал музыку. И пусть оценки его были субъективны, подчас грубы, можно сказать с определенностью: все последующие генсеки по сравнению с ним были просто неотесанные, безграмотные, не владевшие даже элементарной культурой восприятия искусства. Так было.

В конце жизни Сталин почему-то стал читать развлекательную литературу. Может быть, просто хотел отвлечься от болезней и тягостных мыслей. Так в списках для домашнего чтения появились книги Стивенсона, Конан-Дойля, Хемингуэя, Хаггардта и даже Дюма. «Три мушкетера» хранят следы его пометок, зачитаны. Среди общеизвестных героев романа Сталин, видимо, с особым удовольствием выделял Арамиса (думается, не случайно, ведь Арамис и был нерукоположенным священником!). А если вспомнить, что был еще самым ловким, скрытным, хитрым и предусмотрительно храбрым, то можно представить, как вождь удовлетворенно поглаживал усы, перечитывая, как Арамис, оскорбленный неким офицером с обещанием избить его палкой, отказался от сутаны. «Я объявил святым отцам, что чувствую себя недостаточно подготовленным к принятию сана, и по моей просьбе обряд рукоположения был отсрочен на год. Я отправился к лучшему учителю фехтования в Париже, условился ежедневно брать у него уроки и брал их ежедневно в течение года». Не желая пересказывать Дюма, замечу, что вождю, видимо, особенно нравилась исповедь Арамиса и ее заключительные фразы: «Я привел его на улицу Пайен, на то самое место, где год назад, в это самое время, он сказал мне любезные слова, о которых я говорил вам (д'Артаньяну). Была прекрасная лунная ночь. Мы обнажили шпаги. И первым же выпадом я убил его на месте».

Литературный герой так часто имеет в жизни двойников, героев невыдуманных.

Писатели же советские — «ручные» — были нужны Сталину лишь как древние поэты-блюдолизы на пирах владык, и, присуждая им премии, Сталин только скрывал высокомерное презрение владыки к рабу-полуотпущеннику. Но однажды и его, Сталина, затошнило, когда стал читать роскошную, богато изданную книгу «Письма белорусского народа великому Сталину» в переводах Петруся Бровки, Петро Глебки, Максима Танка. Почитав славословия, где его сравнивали и с солнцем, и с горами, и с вершинами, и еще неведомо уж с чем и кем, пробормотал:

— Совсэм ужь с ума посходыли… дуракы.

Но премии дал…

Однако, читая такие славословия, Сталин всегда вспоминал заповедь матери: «Если тебе льстят, подумай, что у тебя хотят украсть».

А недремлющая разведка доносила: соратники постепенно теряют страх перед ним. Разведка доносила: кучкуются, сговариваются, копят силу, объединяются. И мало ли что можно ждать от них в самое ближайшее… «Ослабевшего льва одолевают и шакалы».

Почитывая Дюма, Сталин думал о том, как еще раз заставить своих соратников трепетать перед ним! Здесь было мало одной силы. Здесь нужна была хитрость. А что, если притвориться более дряхлым, чем он был, более глупым и доверчивым? Не так ли, кстати, поступал Иван Грозный? Созвать парадный съезд, где после славословий и оваций смиренно заявить об отставке… Великий ход? И опять — ТАК поступал царь Иван. Съезд не примет отставку, съезд снова вручит ему все полномочия, и вот тогда, превратив Политбюро в Президиум партии, увеличив его своим новым большинством, он и ударит по поднявшим голову соратникам. А там станет видно: кого и куда.

Глава двадцать первая

СТРАШНАЯ МЕСТЬ

Берия копил ненависть к неподкупному солдафону генерал-лейтенанту Власику. А Николай Сидорович Власик, для благозвучности приказавший всей обслуге-охране именовать себя Николаем Сергеевичем, столь же глубоко и тайно ненавидел Лаврентия Берию. И оба: главный палач и главный охранник — не могли равнодушно смотреть на старшую сестру-хозяйку Валентину Истрину — Валечку, уже пятнадцатый год верно служившую вождю и упорно, спокойно отказывающую хватким и откровенным предложениям Лаврентия Павловича и упрямым (о тупое мужское самоуправное домогательство! Как часто ты делаешь все-таки женщину покорной, стонущей рабыней) намекам генерала Власика, так или иначе ежедневно общавшегося с пригожей «хозяйкой». Оба претендента боялись Сталина, но оба и лучше всех ведали о любовных успехах-утехах вождя, ведали и знали: давно все идет на убыль. А Валечка теперь имела квартиру в Москве, в Кунцево приезжала на работу и все реже и реже оставалась здесь «ночевать», хотя старая комната здесь была ее по-прежнему.

Нет, Валентина Истрина никогда не была «проституткой», «подстилкой», как именуют в таком случае женщин злые языки, ни в чем не имела никаких выгод, не искала и возможностей изменять тирану-вождю. Прежняя восторженная любовь-обожание, как и все на свете, наверное, ушла, но осталась тревога, забота постоянная о его здоровье, и по-прежнему Валечка старалась, как могла, помогать, как могла, ободрять и, как могла, «соблазнять», ибо теперь это стало уже необходимостью. Умная Валечка знала: мужчина, да еще такой, как Сталин, требует точного до мелочей исполнения всех своих прихотей-склонностей, каких за полтора десятка лет она немало усвоила, и старалась совершенствоваться в этом умении. Это была отменная, редкостная служанка, без ропота определившая свою жизнь и молодость, чтоб не сказать судьбу, как служение и поклонение капризному и, крути не крути, взбалмошному тирану. Может быть, их отношения напоминали тот самый, увековеченный в арабском сказочном фольклоре вариант, где жестокий Шахрияр всякий раз щадил Шахразаду за недосказанную сказку. Натянутое сравнение, но что-то в нем, согласитесь, есть.

Сталин же стремительно, неудержимо старел. Дряхлость — бич всех царей и диктаторов, умудрившихся дожить до преклонных лет, — была-нависала неминуемой карой, и ее страшились, ей противились, негодовали, возмущались, применяли все попытки найти омоложение. С этой целью заблаговременно, еще до войны, Сталин распорядился создать институт геронтологии. Его возглавил некто Богомолец, впоследствии лауреат, герой труда, академик. Богомолец обещал продлевать жизнь до 150–200 лет. Сам он умер в 65, а институт, истратив кучи денег, ничего путного так и не создал.

Разочаровавшись в медицине, боясь врачей и лекарств, Сталин пил травяные настойки, молодое вино (сок), сырые яйца, ел лимоны и чеснок, вареную кукурузу, бананы — привозили после войны, считалось, что продлевают жизнь: в Перу-де, Эквадоре ли жил будто индеец двухсотлетнего возраста — и на одной банановой каше…

Старость. Безразличие. Снежная подлая седина. Кто там врет: седина-де красит мужчину. А на самом деле так горька эта подлая жизненная соль-предвестница… И уже Валечка едва удерживалась, чтоб не выдать как-нибудь случаем, когда сухая старческая рука в рыжей крупке еще пыталась ласкать, — не выдать желания отодвинуться. «Не вливают молодое вино в старые мехи…» Азарт Сталина, казалось, несокрушимый еще в недавние военные годы, когда Валечка, измотанная подчас этим ненасытным кавказцем, ходила со счастливым блеском в вишневых глазах, с тем блеском-холодом удовлетворенности, с каким женщины становятся невозможными, недостижимыми для всех домогающихся их и противными этой биологической, скажем так, насыщенной неприступностью, иссякал. И, надеюсь, вы встречались с описанной их сытостью — что-то общее с неизреченным молчанием каменной скалы.