Иосиф Грозный<br />(Историко-художественное исследование): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А эще? — недоверчиво сказал Сталин.

— Отпечатки на бумаге, даже на хорошей, глянцевой, ненадежны… Кроме того, у нас должны быть дактилоскопические данные всех делегатов…

Сталин помолчал и провел кончиком пальцев по седине, выступившей недавно у висков. Седели в первую очередь рыжие волосы. Ведь он был рыже-черным. Почти шатеном и отнюдь не брюнетом, как на всех плакатах, портретах. Он встал и вышел из-за стола.

— Можетэ сыдеть, товарищ… Ягода… — хмуровато остановил он пытавшегося встать главного чекиста… — Надэюсь… — Сталин раскурил трубку и пустил клуб пахучего дыма, явно наслаждаясь. — Надэюсь, что ви положитэ нам точный спысок всэх, кто проголосует протыв… Это… нэ мое заданые… Оно очэнь важьно… Это заданые партии!

Ягода молча наклонил аккуратно причесанную голову.

— Это… — Сталин высоко поднял брови, — как говорил вэликий Ленин, — архиважьнэйшее дэло. К съезду всо должьно быть готово в лучшем видэ… Эще… Нужьно… установит точный, но… нэгласный… присмотр за всэми дэлэгатами. Их номэрами в гостыницах… на квартирах, частных встрэчах… Враги, конэчно, исползуют сбор в Москве. Эсть основания полагат… чьто зрэет заговор… Задэйствуйтэ на врэмя съэзда всэ свои рэзэрвы… всэх сотрудныков. И… чьтоб ныкаких сбоев! Сводку подать сразу послэ голосованыя… Рэзультаты эго будут объявлэны… на другой дэнь. За ночь поработайтэ… с бюллэтэнями… Всо…

Отпустив Ягоду, Сталин еще некоторое время ходил по широкой ковровой дорожке, подошел к белой изразцовой печи, прислонился к ней спиной. Охватило натопленным, грело лопатки. В кабинете тепло. Но на улице начало января. Зима выдалась холодной, ветреной, и Сталин, ходивший в шинели, всегда мерз. Донимала его и темнота. Уже с октября, как все невротики, Сталин испытывал отвращение, сохранял нелюбовь к холоду и тьме. Эти чувства он вынес еще с тех пор, когда жил в долгих ссылках, сидел в тюрьмах, ехал по этапам, страдал и маялся на том трижды проклятом севере, забытом словно бы и самим богом севере, с выжимающими душу ледяными ночами, ветрами, тоскливым дьяволом воющей пургой, когда выло, голосило, несло снегом неделями, и с движением нелепо огромных, устрашающих своим тупым течением жутких южному человеку рек. Он любил тепло, и даже возврат майских холодов выводил его из себя, делал раздражительным и жестоким. Память о ссылках, каменных лицах конвойных, жандармов и тюремщиков, всех этих начальников, судей и присяжных, не скрывавших даже презрения к нему, инородцу, всегда стояла на дальних горизонтах его сознания, как вечная гроза, не приближающаяся, но и не исчезающая совсем. Многие поступки Сталина легко можно было бы объяснить, руководствуясь его воспоминаниями о прошлом, словесно оформленными примерно так: «А вы попробуйте, как я, испытайте, как доставалось мне, ощутите на своей шкуре, как я там мучился, голодал, унижался, болел цингой, уходил в почти безнадежные побеги, сидел в одиночках. Попробуйте теперь ВЫ». Все это — без конкретного адреса, но с угрозой любому. Любому, кто хоть мысленно, хоть по дурости, хоть с расчета перечил ему и пусть не прямо, косвенно, втайне имел намерение посягнуть на с таким трудом завоеванную, захваченную им ВЛАСТЬ. Много ли тех и таких уже осталось? Вымерли, высланы, разбежались, расстреляны, погибли в Гражданской… Кто там еще? Каменев (Розенфельд)? Но в ссылках Каменев не бедствовал особенно (его не забывали, как Сталина, тогда еще полууголовника Кобу). Каменев и тогда был самодовольный, мордастый, всезнающий и самоуверенный, сверху вниз смотревший на этого Кобу, сверху вниз, как вообще все эти ленинские прихвостни, его гвардия. И даже этот вьюн Бухарин смотрел так же. Сейчас Каменев намотал соплей на кулак. Бит-перебит. Будет знать, как «играть в Ленина». А играл!

Сейчас не играет, трясется, зато в «Ильича» теперь рядится Бухарин. И тоже бороденку отпустил. Вьюн. Перевертыш. Паскуда. «Кристального», «любимца партии» разыгрывает. Их уже много было, этих кристальных и пламенных: садист-извращенец Дзержинский, железный Фрунзе, уголовник с обличьем не то извозчика, не то городового, пламенный, ядовитый, как аспид Троцкий, дохляк Менжинский, ворюга Урицкий… Разобраться если… как такие ужасные нелюди могли прийти к власти? Как? Откуда налетела вся эта нечисть? А ответ один: все — Ленин. Антихрист… Сын Сатаны… Он и притащил с собой и насадил всюду этих «большевиков», мелких дьяволов, не знающих пощады хапуг и душегубов. Да… Сначала и ему, Сталину, приходилось служить Сатане, да и теперь еще приходится расхлебывать заваренную ими кровавую кашу. Его ненавидят, потому что не удалось после Антихриста перехватить его преступную власть. Не вышло. Прохлопали. В борьбе за власть этот простофиля Коба неожиданно оказался хитрее и проницательнее. Не вышло столкнуть его. Не получились ни «блоки», ни «правые-левые» оппозиции, скитается по миру, брызжет ядом изгнанник Троцкий, кто уже спал и видел, как будет владеть Россией вместе со всей своей ордой… И теперь у них одна надежда на вот этого Иегуду — Ягоду.

Ягода — опаснейшая фигура, выкормыш и ставленник Свердлова — исполнителя самых черных и грязных дел Старика (за что и поплатился, скончался «от воспаления легких»). Ягода никогда не был никаким «фармацевтом» — был мальчиком на побегушкам у богатого ювелира, отца Свердлова, был помощником чеканщика, был внедрен в царскую «охранку»; там, кстати, и получил это прозвище — Фармацевт за странную любовь к медицине, лекарствам, ядам — все со временем сгодится бойкому молодому крепышу. Был рекомендован Свердловым Дзержинскому, женат на племяннице Свердлова — круговая порука! И за железным Феликсом надо было ой как присматривать! И неизвестно еще, почему столь опаснейший «рыцарь революции» скоропостижно скончался от приступа грудной жабы в сорок девять лет… Теперь такая же «жаба» вот-вот прикончит и «железного» Менжинского, и тогда Генрих Ягода… А ведь вряд ли предполагает, какое объемистое досье уже лежит на него в сейфе вождя. Во-первых, вор! Хапает брильянты, золото, валюту, вытрясает из арестованных с помощью своих доверенных друзей-подчиненных, деньги уходят в банки США и Швейцарии. Возят доверенные чекисты и дипломаты из Наркоминдела (Сталин еще займется ими в будущем). Дружен Ягода с Молотовым и особенно его женой Полиной — Жемчужиной. После гибели Надежды Сталин возненавидел эту Жемчужину и установил за ней негласный надзор. А еще самоуверенный Ягода создает особую чекистскую элиту, новую аристократию в роскошных белых и голубых мундирах. Ягода уверен: не сегодня-завтра ОГПУ встанет над партией. К этому, по донесениям личной разведки, Ягода и иже с ним готовятся. Не успеет… Все-все знает вождь. Знает… И пока помалкивает, играет в ограниченного простака, этакого «замечательного» грузина, каким до поры считали его и сам Антихрист, и тем более его кровные друзья. «Умный ястреб прячет свои когти». До поры…

Когда погибла Надежда, Сталин не мог больше выносить этой окровавленной кремлевской квартиры. И даже Кремля! Квартиру заменили. Прежнюю он милостиво отдал Бухарину, приказав предварительно начинить ее прослушивающей техникой. А Кремль не заменишь. С Кремлем приходилось мириться. Но именно с той поры Сталин стал уезжать ночевать в Кунцево, пренебрегая опасностью покушения. Все, кто называл Сталина трусом, бессовестно лгали. Сталин никогда и нигде не проявлял трусости, иное дело — был предусмотрительно осторожен, и эта мера на его посту была абсолютной необходимостью. Другой необходимостью была его личная разведка — служба безопасности, весь стиль работы которой вмещался в понятия: смотреть и, главное, СЛУШАТЬ!

Это была слушающая разведка. К ней были подключены все квартиры членов Политбюро, весь Кремль, его охрана, Генштаб, квартиры и кабинеты наркомов и маршалов и еще многое, что автору неизвестно. А для удобства ее работы был построен архитектором Иофаном не только громадный дом-комплекс рядом с Кремлем на Берсеневской набережной (впоследствии улице писателя Серафимовича, эпигона Горького). Для этого же строились в тридцатые годы Дома обкомов, Дома «старых большевиков», городки чекистов, милиции, актеров и писателей — все в сказочно короткие сроки. Это были невиданные прежде строения. Благоустроенные. С «паровым отоплением». Постоянной — подумать только! — горячей водой, ванными, балконами, лоджиями-соляриями, площадками для танцев (на которых, правда, никто никогда не танцевал), с комнатами для прислуги. Здесь соблюдался свой ранжир и распорядок: для высших — особые подъезды. И особое прослушивание. Позднее и тоже ударными темпами возведена была рядом с Красной площадью роскошная депутатская гостиница «Москва», знакомая ныне всем по водочной наклейке и тоже надежно прослушиваемая сталинской особой разведкой…

Ягода, фактически очень давно сменивший медленно умирающего Менжинского, сумевшего собрать по заграницам весь букет болезней, где чахотка и астма — лишь малая малость, был человек исключительно здоровый, здоровый настолько, что готов был лезть на любую смазливую бабеху, вплоть до официанток из наркомовской столовой, подобранных, кстати, весьма тщательно. И эта наполненная женщинами, блудом и властью жизнь была так хороша для Генриха Григорьевича, что от полноты этой жизни он любил петь арии из опер (особенно любил Верди), когда был на своей даче в Серебряном бору, впрочем, у Ягоды была не одна дача, не считая еще и специальных апартаментов также на особых чекистских курортах и в здравницах. Но упоение властью никогда не бывает полным, если над тобой все-таки стоит более высокий властитель. И такими, портившими жизнь главному инквизитору были, во-первых, щуплый, похожий на подростка-беспризорника и мелкого вора секретарь ЦК Николай Ежов и, конечно, даже не во вторую очередь, сам Хозяин, которого он откровенно ненавидел. И лишь с великим трудом, напяливая маску послушного лицедея, стараясь не раздразнить до поры, он образцово выполнял повеления этого «вонючего кавказца», как всегда про себя именовал великого вождя. Сталин и в самом деле был из тех мужчин, которые носят при себе свой особый и не всегда приятный запах табака, пота, несвежей одежды, которую они годами не любят менять. Пост Ягоды и впрямь был одним из тех, где мысли о захвате единоличной власти приходят как бы сами собой. Но в случае с Ягодой вступал э силу еще один пункт, еще один человек, которого Ягода считал необходимым убрать в любом случае — Киров. Этот Киров (Костриков) — не то чуваш, не то русский, выживший Зиновьева из его петроградской «вотчины» и пользовавшийся, казалось, абсолютным доверием Хозяина, мог бы стать самым страшным противником, если бы Хозяина удалось уничтожить. Случись такое — тогда немедленно власть в партии, а значит, и в государстве перешла бы не к Генриху Ягоде, а именно к нему, Кирову. Киров уже с конца двадцатых годов выдвинулся на второй пост, и только Кирова на съездах и пленумах встречали вставанием и овацией, как Сталина. Киров ненавидел Троцкого, Зиновьева, Каменева, да и самого Ягоду. Он не раз докладывал Сталину о зверствах эмиссаров Ягоды по отношению к русским ссыльным «кулакам». С женой Киров жил прохладно, не разводился, по-видимому, лишь из-за своего поста, у них не было детей. Не было пленума или Политбюро, где бы Киров, человек жесткий и прямолинейный, не сталкивался с Ягодой. А Кирова, кроме Хозяина, часто поддерживал его давний друг еще по Кавказу — Орджоникидзе… Оба этих «побратима» уже были как бельмо на глазу Генриха Григорьевича.

Да, Генрих Ягода не зря носил прозвище Фармацевт. Еще при Антихристе в ведомстве Дзержинского — Ягоды была создана лаборатория, а позднее едва ли не целый закрытый и настрого законспирированный институт, где готовились-изучались различного рода лекарства и яды, главным образом такие, с помощью которых можно было тихо-спокойно, без всяких криминальных следов и средневековых отравлений из арсенала Цезаря Борджиа отправлять на тот свет любого деятеля с диагнозом «грудная жаба», скоротечная чахотка, разрыв сердца (так назывался тогда инфаркт) и даже банальное пищевое отравление, простуда, грипп, воспаление легких, дифтерия. Вспомним, что от дифтерии, по-видимому, погиб и Александр Македонский. У Ягоды было много предшественников.

Все опыты свои Ягода вел на заключенных в тюремных больницах, и сколько этих несчастных списали в расходную ведомость с указанными выше диагнозами, не знает и уже не узнает никто. Практически Ягода мог отравить всякого: лишь несколько членов Политбюро не пользовались его врачами. И первым из них был Сталин, не доверявший никаким врачам, а вторым — чрезвычайно щепетильный во всех лечебных вопросах Киров. В конце концов Ягода пришел к простейшему выводу: где не действует яд, там должен действовать кинжал (пуля). Пулю легче всего заставить пустить охранника.

Охрану Вождя возглавлял Паукер, охрану Кирова — некто Борисов. Но у Сталина, кроме Паукера, была еще одна стена охраны, подчиненная только необычайно осторожному и подозрительному Николаю Власику. Функции ближайшего телохранителя вождя выполнял и непроницаемый, как стена, Поскребышев. «Придурок» — как именовал его, и кстати, безосновательно, Ягода.

Другого секретаря Сталина, чахоточного Товстуху, Ягода убрал, но кто бы мог предположить, что вместо угодника и льстеца Паукера (на то была самая большая надежда!) Сталин возьмет этого конопатого лысого чурбана Поскребышева? План на время затормозился. На время! — так думал Ягода, готовясь к устранению Кирова, а если получится, то сразу и самого вождя. Ягода полагал, что насквозь знает все прихоти Хозяина. Все его слуги и немногие любовницы, вроде певичек и балерин из Большого театра, проходили через его руки, и он, казалось, знал все постельные тайны и полагал, что всесильного деспота рано или поздно обведет вокруг пальца. И ЭТО БЫЛО САМОЙ БОЛЬШОЙ ОШИБКОЙ И ЗАБЛУЖДЕНИЕМ ЖЕЛЕЗНОГО ГЕНРИХА. Ягода знал, что за ним приглядывают, но приглядывали, как он тоже знал, люди недалекого человека и непрофессионала, да к тому же и пьяницы Ежова. Знал, что этих людей полно в его собственной конторе (трогать их было нельзя, да и незачем: вычисленный осведомитель даже полезен для дезинформации). Он не знал только и даже представить не мог, что и за ним и за Ежовым следят тихо, абсолютно тихо еще и десятки глаз и ушей Хозяина. В этом была сила Сталина! Слушающая разведка…

Еще никогда делегатов съезда и гостей не встречали с такой предупредительностью и такой услужливостью. На вокзалах Москвы дежурили новенькие автобусы «Фордзон», более именитых встречали на «Роллс-Ройсах» и «Паккардах». В гостиницах глядели в рот смазливые безотказные горничные, в вестибюлях предупредительные молодцы в штатском, с военной выправкой и тайной в серьезных глазах. Магазины Москвы, в тот год еще взвешивавшие скупые карточные пайки, вдруг подобрели, набухли продуктами и товарами. Москва, как обычно, высасывала страну, чтобы явить долгожданное изобилие. Про буфеты гостиниц, столовые залы Кремля приходилось говорить особо — здесь ждало гостей невиданное-неслыханное изобилие икры, балыков, колбас, благородных напитков, изысканных папирос и коробочных конфет. И все было так умеренно дешево — сам собой раскрывался рот.

Страна по приказу праздновала съезд, которому, пожалуй, преждевременно было дано название «съезд победителей». О нем без умолку твердило, горланило, пело входившее в моду радио. Страна стала петь! Композиторы и поэты-лакеи: Дунаевские, Долматовские, Исаковские, Покрассы — слагали бодрые песни. Страна пела и славила Вождя. А делегаты — и впрямь знатные, заслуженные, весь цвет партийной, промышленной, хозяйственной и военной элиты, разбавленный для порядка благостными крестьянами-колхозниками (слово-то каково! А ведь привилось: КОЛХОЗНИК!) и колхозными ударницами, сплошь молодыми, пригожими, задасто-добротными, сияющими от свалившегося на них счастья, одетыми в новые шелковые платья, заполняли вестибюли и роскошные залы Кремля. Новая страна, казалось, и впрямь могла гордиться таким нарядным народным представительством. Новая страна! Новая жизнь! Новое счастье! Вот ОНО!

Здесь автор даже далек от иронии — да, такой, наверное, и должна была БЫТЬ СТРАНА. Страна будущего: СВЕТЛОГО, ИСТИННОГО, СЧАСТЛИВОГО. СТРАНА КРАСИВЫХ, РАБОТЯЩИХ, ЗДОРОВЫХ И НЕСТАРЯЩИХСЯ людей, А ЕСЛИ И СТАРЯЩИХСЯ, ТО МЕДЛЕННО, ДОСТОЙНО, ПРОЧНО, С СОЗНАНИЕМ ИСПОЛНЕННОГО ДОЛГА ПЕРЕД БУДУЩИМ, С ПОЧЕТНОЙ, нет, не грамотой, конечно, грамот этих у всех было полным-полно, и все с профилем Ленина — Сталина в серебряном кружочке. НО С ПОЧЕТНОЙ ДУМОЙ НА ЧЕЛЕ: УМЕРЕТЬ — ТАК ПОД ЗНАМЕНЕМ, УПОКОИТЬСЯ — ТАК ПОД ОБЕЛИСКОМ, А ТО И В БРАТСКОМ КАКОМ-НИБУДЬ ПАНТЕОНЕ, С ФИГУРОЙ ВОЖДЯ, УКАЗЫВАЮЩЕЙ, КУДА ИДТИ ВСЕМ.

Так, глядя на всеобщую шизофрению тех лет, и не только в России, всегда думаешь, что идея краше действительности, а человечество, несовершенное человечество всегда, наверное, сперва радуется ей, как новой игрушке, потом ломает и забывает ее. Возьмем для примера какую-нибудь отнюдь даже не абстрактную, а простую реальность. Видится мне красивый добротный дом, созданный умелыми строителями и заселенный этим жаждавшим квартир несовершенным человечеством. Что получилось в итоге? В самый короткий срок это человечество (прошу прощения за грубость, но что делать, если это в самом деле так?) засрало, загадило все его подъезды, лестницы, лифты, выбило там стекла, залило мочой, спермой совокупляющейся тут же «молодежи», завалило кучами черного говна от ночующих на краденых газетах в заблеванных углах бомжей. Нет, тогда еще не было этих «коммунистических» жилых районов, и «комсомольских» не было, и вообще домов за железными дверями, с железными решетками. Не было еще такого…

В них еще только собирались жить в солнечном коммунистическом будущем. И к тому же сталинская беспощадная метла сметала тогда преступный генетический хлам в ссылки, лагеря, спецпоселки, и беспощадный конец там ждал всякого, кто не приносил пользы и путался под ногами. К съезду Москву очистили от нищих и попрошаек, воры в страхе «залегли на дно». Конная и пешая милиция утюжила улицы и проспекты, особенно в пределах Бульварного и Садового кольца. А громкоговорители на стадионах, вокзалах и площадях славили и славили съезд.

Если может быть такое заболевание «энтузиазмия», «коллективопсихоз», «комнаркомания», не знаю, как уточнить, все определенно не выдерживают критики… Если может быть такое заболевание целого народа… То оно было налицо. Им был инфицирован почти каждый и почти добровольно, так что, казалось, исчезла и принудительность в огромной, ждущей сказок и одурманенной присказками, алчущей невиданных, неслыханных благ и побед стране.

Кто же был творцом этого добровольного комопьянения? Кто родил никогда не виданный Россией, возьмем за смелость найти новое слово, ФОРРАЖ! Или форраж этот шел от пирамиды, где лежало непогребенное тело Антихриста?

Все может быть…

Сталин был как будто всего лишь слугой Антихриста… Слугой? Да. Вначале только слугой, и его не ставили в грош, не брали в расчет те, кто считал себя истинным наследником Антихриста, истинным продолжателем его страшных дел. Они, эти продолжатели и наследники, совершенно не оценили его как глубокого психолога, старательного «самоучку», актера и мыслителя того странного типа, который и нужен для массы.

Сталин не лез в дебри философии классической и одиозной, ничем не был подобен философам, кому ставят памятники в европейских каменных городах и философия которых уже тогда покрывалась мхом и паутиной забвения. Он усвоил философию другого порядка, которой отчасти научился у Ленина, — искусство манипулирования массой. Годы и годы отдал он, чтобы отточить эту сущность понимания биологической подчиненности стада вожаку, слабости — силе, робости — страху, голода — хлебной пайке. Он нашел формулу абсолютной власти, ведущей к прижизненному обожествлению. Даром ли вместо пустопорожнего Канта и Гегеля ночи напролет он просиживал над Плутархом и Сенекой, Ливием и Фукидидом, Светонием и Мором? (Отдельно уже сказано о книге Никколо Макиавелли.)

Читал. Повторял. Проверял на практике, и никто, кроме чахоточного фанатика Товстухи, не знал списков читаемых Сталиным книг. Главное же не в том, что он прочитывал, а в том, что уверенно поставил себе на службу.

Что, например, нужно для всеобщего обожания? Пословица говорит: скромность, щедрость и верность. Что нужно для того, чтобы тебя слушали? Самоуверенность, непостижимость, таинственность, сила и страх. Страх прежде всего! Страх и сила держат народ в узде. Просто? Еще как просто. Это открыл не он, а многие еще до Старика. Старик добавил к страху голод. «Мы должны учесть каждый пуд хлеба! Это архиважная задача!» За краюшку хлеба голодающий готов на все. И работать будет, как лошадь, — только накорми! Просто? Еще как просто! И Старик лил реки крови и морил голодом всю страну. Было у кого учиться? А он — верный ученик и продолжатель! И вот, если и так запуганный расправами в ЧК, живущий на голодной пайке народ объявить еще и ТВОРЦОМ ИСТОРИИ! Открыть ему мираж светлого будущего и — отменить карточки! Народ будет славить такого вождя!

Что еще любит народ? Он любит, когда великий человек подобен ему. И великий ходит в солдатской шинели, в простой полувоенной фуражке, невзрачных сапогах. Он, слышно, живет в небольшой квартире, что из того, что в Кремле? Это простят… Вождь и должен жить-быть там. А он еще получает зарплату, как все, невеликую, ограниченную «партмаксимумом». Его видят с народом на праздниках. Он никогда не сидит в президиумах на видном месте. Он прост, как правда. Так всюду пишут о нем. И еще он знает все и обо всех. (Вот тут он действительно ЗНАЛ, ибо по четырем каналам ежедневно стекалась к нему информация о том, кто что о нем сказал.) И ежедневно он прочитывал эти сообщения, подчеркивая нужное синим, а более важное — красным карандашом.

А еще повествовали в радиопередачах и в детских журналах, как внезапно заболевшей девочке в таежной глуши по телеграмме отчаявшейся матери ОН посылает самолет с врачами, пастуху-чабану он пишет письмо, о доярке и ткачихе говорит с трибуны съезда, знатному артисту дарит автомобиль или квартиру на Тверской, конструктору подсказывает удивительную идею, о которой сам конструктор не мог догадаться, и тоже одаривает его деньгами, почетом, вдохновляющим словом…