— Вы и есть водовоз, дед? — поинтересовался Грачев, пожимая его жесткую, шершавую руку.
— Никак нет, я заведующий током. А водовозила моя дочь Евдокия… Тебя, значит, на ее место прикомандировали?
— Да, дед, — буркнул Грачев. Он представил себе эту Евдокию молодой горластой девкой, которой осточертела водовозка, и она сбежала с нее, а водовозку подсунули ему, потому что он такой дисциплинированный. «Вот и достукался», — зло подумал Грачев.
А Доленюк кивнул на его грудь, увешанную тремя пограничными знаками, и похвалил:
— Смотри-ка, сколько у тебя реликвий, граница. Молодец! Я ведь и сам служил в корпусе у генерал-майора Доватора Льва Михайловича. Боевой был генерал, царство ему небесное.
К их разговору с интересом прислушивались девчата-студентки, о чем-то шептались и хихикали. Грачеву захотелось сорвать с себя все свои «реликвии», снять и запрятать куда-нибудь зеленую фуражку, сделаться таким же незаметным, как этот заведующий током.
— С лошадьми имел дело? — спросил тот.
— Приходилось…
Павел Матвеевич повел его за полевые вагончики, к небольшому овражку, где понуро стояли две разномастные пузатые лошади и лениво щипали траву.
— Вот твоя кавалерия, граница. Прошу любить и жаловать.
— Да-а… — брезгливо промолвил Грачев, осматривая лошадей, ветхую повозку и две деревянные бочки на ней. На заставе за такое отношение к конному составу и снаряжению он бы влепил повозочному наряд вне очереди, а здесь — «кавалерия».
Потом, хмурясь и чертыхаясь про себя, Грачев запряг лошадей и поехал на колодезной водой по дороге, которую ему показал старик.
— Торопись, граница! Не дай бог, опоздаешь привезти для обеда. Синица тебя заклюет, как пить дать.
— Что еще за Синица?
— Повариха наша! Не девка, а казак в юбке. Поторапливайся.
Этого еще не хватало! Какая-то повариха будет им командовать…
Лошади шли неторопливо, отмахиваясь от наседавших слепней. Кругом простирались поля, наполовину убранные, утыканные лохматыми копнами соломы. На неубранных местах лежали длинные ряды валков. Виднелись островки и совсем еще не сжатой пшеницы. Волоча за собою длинные шлейфы пыли, по дорогам ползли автомашины.
Колодец стоял в центре небольшого аула. Грачев размотал длинную веревку, привязанную к ведру, и долго опускал в темные недра, пока ведро не плюхнулось в воду. Потом стал поднимать, перехватывая веревку руками. Двадцать пять ведер в одну и двадцать пять во вторую бочку натаскал Грачев из колодца, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть любопытствующих ребятишек, о чем-то галдевших по-казахски, громко и оживленно.
Потом он поехал обратно. Лошади шли еще медленнее, повозка кренилась из стороны в сторону и скрипела, из бочек то и дело выплескивалась вода, свертываясь на дороге в грязные шарики. Оглядываясь на них, Грачев хмурился, ему было жалко пролитой воды, но он тут же отворачивался: все равно!
Смуглокожая девица в белом поварском колпаке и в цветастом сарафане, присев на корточки, раздувала плиту. Это, очевидно, и была Синица. Грачев негромко кашлянул.
Девица повернула раскрасневшееся лицо, выпрямилась и удивленно вскинула на него зеленоватые насмешливые глаза.
— Ты и есть новый водовоз?
— Я, — мрачно ответил Грачев, предчувствуя каверзу. — А что?
Синица еще раз зыркнула по нему глазами и быстрым движением заправила под колпак прядь светлых, чуть рыжеватых волос.
— А ты ничего… Ну, давай выливай.
Грачев взял ковшик и принялся им вычерпывать воду в два объемистых бака.
— Да ты что, с ума спятил? — накинулась на него Синица. — Ковшом? Да ты так до вечера будешь чикаться. А шланг зачем?
И она принялась поучать его, как надо пользоваться резиновым шлангом, а потом, когда вода была вся перелита, опять погнала его к колодцу.
Когда он возвращался, солнце уже палило нещадно. Пришлось снять с себя гимнастерку, от блеска хромовых сапог давным-давно осталось одно воспоминание. Но и жара и пыль — все это была ерунда по сравнению с тем, что он выслушивал возле кухни. Эта девка-повариха не ставила его ни в грош.
Она кричала: