— Ох, и повезло же тебе, Ванюха!…
Или:
— Весь мир теперь узнает о рядовом Пушкаре.
Или:
— А ты знаешь, что твоя физиономия будет размножена тиражом в один миллион восемьсот пятьдесят тысяч экземпляров! Подумать только!
И как это он узнал, что у журнала такой тираж! Пушкарь весь наливался яростью и обидой. Капитан недовольно хмурился. И только Бурмистров делал свое дело. Но потом и он не выдержал:
— Слушайте, ефрейтор, вы не читали у одного писателя о том, как некий джентльмен испытывал личное — поняли? — личное оскорбление, когда узнавал, что в кармане его приятеля заводился лишний доллар.
Клевакин понял. И обозлился теперь уже на Бурмистрова. При чем тут зависть? Какая зависть? Да пусть Пушкаря снимают хоть для кино, но ведь это несправедливо! Несправедливо, понимаете, товарищ фотокорреспондент. Разве капитан не знает своих людей? О ком писала окружная газета? О Клевакине. Кого посылают на слет отличников? Клевакина. Кому недавно вручили медаль? Клевакину. Так в чем же дело? Завидуют только неудачники, а он, слава богу… Справедливости нет, справедливости, товарищ из «Огонька»!
Так или примерно так излил он свою душу в мысленном монологе, еще больше распаляясь оттого, что заметил в Пушкаре внезапную перемену: Пушкарь больше не моргал и не краснел. Он спокойно взирал на Клевакина с высоты своего роста и улыбался своим мыслям. Зависть! Правильно сказал фотокорреспондент. Зависть гложет этого красавца ефрейтора. И озлобление, недоброта к людям. Отсюда и насмешки, и «святая богородица», и «богомаз». Так стоит ли переживать и конфузиться? Плюнуть, не обращать на него внимания.
И, придя к такому выводу, Пушкарь окончательно успокоился. Он поглядел на Клевакина с усмешкой и потом повернулся к нему богатырской спиной.
4
Капитан и корреспондент ушли. Пушкарь умиротворенно посмотрел вокруг. Сияло солнце. Синели горы. Шелестели листья. На прощанье капитан сказал: «Пушкарь, снимитесь с вышки на час раньше. С вами будет говорить товарищ корреспондент. Не задерживайтесь, ему нужно уезжать в отряд». Пушкарь не задержится. Раз надо, значит, надо. И пусть этот ефрейтор говорит, что ему вздумается.
Но Клевакин молчал. Молчал и пристально, в упор рассматривал его, словно уличая в чем-то низком и противоестественном. Потом презрительно сплюнул с вышки и прильнул к стереотрубе. Да, изощряется он только на людях. Это его излюбленный метод. Так больнее.
Ну и черт с ним! Главное, не обращать внимания.
Какой хороший ясный вечер! Вершины далеких гор светятся в медном зареве заходящего солнца, В долине и на склонах холмов дремлют зеленые рощи, слегка подернутые белесой дымкой тумана. В ущельях плавают сумерки, призрачные и таинственные.
В Суздале такого не увидишь. О границе же там не имеют никакого понятия. Дозорная тропа, лента вспаханной земли, заросли дикого винограда, полосатый красно-зеленый столб. Один шаг — и другое государство. И вон та развесистая чинара, растущая у самой границы, — самое крайнее дерево в Советском Союзе. Нет, такого не увидишь в Суздале.
Пушкарь был лирик в душе. Если бы он мог, он бы сочинил стихи об этой чинаре. Но он не мог и огорчался этим. Он стыдился того, что не умеет быть красноречивым и развязным, рассказывать анекдоты в сушилке, отбиваться от таких остряков, как Клевакин. Душа его была доверчива и беззащитна. И, сознавая это, он мучился и терзался еще больше, ибо ничто так не угнетает человека, как невысказанная обида.
— Ну, о чем задумался, Пушкарь? — нарушил молчание Клевакин.
— Так, ни о чей…
— Не криви душой, богородица. Все о своей Марфутке?
— О какой Марфутке?
И зачем он только ввязался в разговор! Сейчас начнется…
— Эх, Пушкарь, Пушкарь! Темный ты человек. Ты, случайно, не из суздальских богомазов?
Опять за свое!
— Я в огородной бригаде работал. На агронома учиться буду.
— Ну, давай, давай… — давясь от смеха, продолжал Клевакин. — Повышай свой уровень, может, человеком станешь.
Пушкарь промолчал.
До конца службы оставался ровно час. Как хорошо, что можно спуститься с вышки!
— Ну, я пошел, а то меня ждут.
— Беги, беги…