А потом Клевакин заметил на дозорной тропе две человеческие фигуры. В одной он сразу признал начальника заставы, а в другой того, из «Огонька»… Кому же еще быть? Навел на них стереотрубу и минуты две смотрел, как они медленно поднимались в гору. Тот, второй, прихрамывал на левую ногу. Через плечо у него был повешен фотоаппарат и еще какой-то кожаный футляр.
Да, они направлялись на вышку. Что ж, так и должно быть!..
Заметил идущих и Пушкарь.
— Смотри-ка, к нам идут.
— Вижу, — отозвался Клевакин.
— А зачем? Фотографировать будут?
— Да.
— А кого?
— Тебя, Пушкарь, — серьезно сказал Клевакин.
— Верно?
Наивная доверчивость этого парня становилась забавной.
— Верно, — подтвердил Клевакин. — Мне начальник по телефону так и сказал: пусть подготовится товарищ Пушкарь.
— Да бросьте!.. Разыгрываете!..
— А что мне тебя разыгрывать? — усмехнулся Клевакин и обернулся к Пушкарю. — Я что-то не рассмотрел, ты бритый?
— Бритый!
«Ну и дура, — подумал Клевакин, — наивная дура. Пропадем мы, братцы, с таким, ой, пропадем».
А Пушкарь и впрямь одернул гимнастерку, приосанился и с повышенным интересом наблюдал, как начальник заставы и его спутник приближались к вышке.
Но, поднявшись на вышку, Баринов даже не взглянул на него, познакомил корреспондента с Клевакиным и сказал, что это и есть тот самый товарищ…
— А вы наблюдайте в трубу, — сухо приказал капитан Пушкарю.
Все стало ясно. Смущенно и жалко улыбаясь, Пушкарь шагнул к трубе, а Клевакин даже не удостоил его взглядом: ведь шло все своим чередом, как и положено быть.
Но тут случилось непонятное. Смерив обоих зорким, сердитым взглядом, Бурмистров буркнул, что уж больно Клевакин смазлив и что лучше снять вот этого парня с хорошим открытым лицом. В конце концов солдат есть солдат, а не киноактер. Нет, лучше снять Пушкаря.
— Как он у вас? — спросил Бурмистров у начальника.
— Ничего… — пожал тот плечами.
— Хоп! — заключил корреспондент и приказал Пушкарю принять нужную позу.
— Да ну, зачем меня? — сконфузился тот.
— Хоп, хоп! — зычно повторил Бурмистров.
Баринов и Клевакин переглянулись. Стало слышно, как внизу, на камнях, бормочет ручей. Но гость есть гость, и капитан счел благоразумным не вмешиваться. Он только хмуро кивнул Пушкарю: дескать, ладно — снимайся!.. А Клевакину ничего не оставалось, как проглотить пилюлю. Обида больно кольнула сердце ефрейтора. Многоопытный наблюдатель — и новичок-солдат… Какое может быть сравнение? Задержание матерого агента — и ни одного задержания. Правительственная медаль — и даже ни одной благодарности… Каждый на его месте почувствовал бы себя оскорбленным.
Для Пушкаря настали тяжелые минуты. Фотокорреспондент священнодействовал молча и бесцеремонно. Приподнял подбородок указательным пальцем. Поправил фуражку, дернув за козырек. Развернул плечи. Потом, пятясь и скрипя протезом, отошел на край помоста и хищным оком впился в жертву. Бедный Пушкарь, он чувствовал себя как кролик перед удавом!
Но ужасней всего было сознавать, что почет, оказанный ему, ничем не заслужен. Вот Клевакин, знаменитый ефрейтор Клевакин — это да! Еще на морском посту Пушкарь слышал о его делах. Правда, задается немного, но это пустяки. Пушкарь испытывал вину перед Клевакиным и терзался еще больше. Он все время моргал и краснел, и Бурмистрову стоило немалого терпения, чтобы снять его анфас и в профиль, с биноклем и без бинокля, в полный рост и по пояс.
А Клевакин успел прийти в себя и показал, какой он есть. Мы-то знали ему цену и не удивлялись, а вот Пушкарю пришлось поскрипеть зубами, когда Клевакин, в упор наблюдая за ним, стал изрекать с покровительственной издевкой: