Поднялся и, сопровождаемый свитой, стремительно вышел из палаты.
…Через два дня, утром, по всему госпиталю разнеслась весть: ночью иранец пытался бежать. Тетя Маша, дежурившая в его палате, ненадолго отлучилась, а когда вернулась, больной исчез. Одеяло валялось на полу, стул был опрокинут, окно распахнуто настежь. Тетя Маша подбежала к нему, выглянула наружу. Иранец лежал в траве и не подавал никаких признаков жизни. Его перенесли в палату и осторожно уложили на койку. Больной тяжело дышал, лицо было в крови, гипс на ноге раскололся, повязка на ребрах сползла, он весь дрожал и глухо стонал.
Среди больных это происшествие вызвало оживленные толки. Одни считали, что иранец — опасный враг, другие — и таких было большинство — видели в нем темного, забитого человека.
Доктор Гольдберг, узнав о случившемся, возмутился до глубины души: нет, это черт знает что! Он осмотрел больного и убедился, что все его труды пропали даром. Снова нужен рентген и гипс, снова нужно менять повязку, а главное — еще неизвестно, чем все это кончится.
— Вот подлец! — ругался доктор. — Мы его лечим, с ложечки кормим, а он вон что вытворяет… И вы тоже хороши! — напустился он на тетю Машу. — Не могли усмотреть за больным.
Она виновато молчала.
Иранца повезли в перевязочную, и на этот раз он давал себя колоть и перевязывать покорно и безучастно. Проницательная тетя Маша объяснила это так: парень думает, что за бегство из госпиталя его накажут, а его никто пальцем не тронул, за ним все ухаживают, вот ему и стыдно стало. Скотина и та заботу понимает.
Она неотлучно сидела у его кровати, вглядывалась в лицо и думала о судьбе этого парня. Вот он лежит перед ней и тяжело дышит в коротком тревожном сне. Черные курчавые волосы, исхудалое смуглое лицо, тонкий нос с горбинкой. Наверное, красавец был, а сейчас — страх смотреть. И до чего тощий — тетя Маша помнит его выступавшие ребра и ключицы, когда отмывала в ванной. И грязный был, прямо ужас — воду пришлось менять четыре раза.
Кто он? За свою работу в пограничном госпитале тетя Маша всякое видела, но этот парень почему-то растревожил ее жалостливую бабью душу.
Больной завозился, вздохнул и проснулся. Посмотрел на тетю Машу. Оглядел палату. Слабо улыбнулся тревожной улыбкой. И впервые за все время сказал:
— Дильбар!
— Чего тебе? — склонилась над ним тетя Маша.
— Дильбар, — тихо повторил иранец и приподнялся.
— Лежи, лежи, не двигайся.
Она поправила на нем одеяло. Вытерла полотенцем влажный лоб.
Несколько минут они молча разглядывали друг друга. Внезапно по лицу его пробежала тень.
— Хак-е-шир, — сказал больной.
Тетя Маша беспомощно развела руками.
— Пить хочешь?
Она приподняла ему голову, поднесла к губам кружку с остывшим чаем. Парень выпил.
— На, покушай.
Она стала кормить его — и больной покорно ел.
— А теперь спи.
И он уснул.
…Приехал полковник Сухаревский и, облачившись в белый халат, прошел в кабинет Гольдберга.
— Поправляется ваш иранец, — сердито отозвался доктор. — И обрел дар речи.
Он рассказал о попытке к бегству, о заботах тети Маши, о том, как через переводчика парень назвал свое имя и все беспокоился о своей молодой жене — Дильбар. А хак-е-шир по-русски означает лекарственное растение бессмертник. Больше его ни о чем не расспрашивали, потому что дело медицины — лечить людей, а не учинять допросы. Вот и все.
Полковник с усмешкой заметил, что, видать, здорово достается медикам с этим иранцем.
— Попробовали бы сами повозиться, — проворчал Гольдберг.
— Ну, ничего, ничего, доктор… А теперь слушайте, что я расскажу вам о вашем подопечном.