— Ну, а зачем свистел?
О, это маленькая хитрость! Чтобы в темноте не подстрелили нечаянно советские пограничники. Начальник сдержанно усмехнулся.
— Значит, к нам на постоянное жительство?
Да, да, на жительство! Он не хочет больше жить в Иране, не может. Вот, читайте.
И Аллахверды быстро надорвал подкладку на пиджаке, извлек из его недр какие-то бумажки и протянул начальнику. Сейчас все будет понятно. Читайте.
— Что это? — спросил начальник, разглядывая бумажки, исписанные карандашом.
— Читайте, читайте! — повторил Аллахверды и обвел всех взглядом, приглашая послушать то, что было написано на этих бумажках.
Написано было по-азербайджански, и начальник сначала про себя, а потом вслух, по-русски, прочел первые строчки:
Затем он читал не отрываясь, и все слушали, а парень сидел на стуле и печально смотрел в окно. Временами он что-то бормотал, словно отвечал своим мыслям. Близкие вершины гор медленно светлели в лучах зари, в окна канцелярии втекал рассвет.
Подпись была неразборчива, не называлось и имя «друга», к которому обращалось письмо. Просто «дорогой друг» — и все.
Начальник заставы аккуратно сложил листочки и положил на стол.
Все посмотрели на Аллахверды Алиева. Он все еще глядел в окно, печальный и тихий. Потом обернулся и проговорил негромко:
— Это писал мой товарищ. Его звали Селим Ниязби-оглы.
— Что, что он сказал? — нетерпеливо спросил Иван Козулин.
— Он сказал, что это писал его товарищ и что звали товарища Селим Ниязби-оглы, — перевел начальник. Наклонившись через стол к Алиеву, он спросил: — Поэтому ты и перешел к нам, Аллахверды?
— Да, — кивнул парень.
— А что стало с Селимом, тебе неизвестно?
— Нет.
— А его мать ты повидал?
— Повидал.
— И письмо?.. — кивнул начальник на листочки.
— Да, прочитал. Она плакала и сказала, что Селима теперь расстреляют.
Начальник помолчал, о чем-то думая.
— А чем все это ты можешь нам доказать, Аллахверды Алиев? — спросил он неожиданно.
Аллахверды быстро взглянул на него, и этот взгляд был такой испуганный и умоляющий, что начальник махнул рукой:
— Ну, ладно, потом разберемся. Козулин, отведите его на кухню и накормите как следует.
Козулин ободряюще похлопал парня по плечу, и они вышли из канцелярии. На дворе сияло утро, вершины гор полыхали в лучах раннего солнца.
1962 г.
ЭСТАФЕТА
Шофером второго класса я работал еще в «гражданке»: возил в Москве одного знаменитого деятеля искусств. Относился он ко мне хорошо, звал Сашенькой, и попутчики у него были такие же культурные, веселые, разговорчивые. Сами понимаете: писатели, художники, артисты. С ними мне было интересно, и за баранкой я как бы прошел целый университет культуры. Деятель искусств даже провожал меня на вокзал, когда я уезжал в армию, на прощание поцеловал и воскликнул: