Дом имени Карла и Розы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я приму!

Правильно сказала. Она не жалеет, что они с Люськой попали в одну коммуну!

За обедом Федя и Катя обошли столы и устроили голосование. Порешили так: в каждой коммуне будет пять человек, причем вперемежку — те, кого навещают, кому приносят гостинцы, и те, кому некого и нечего ждать.

Катя на Асю и не глядела, словно не Ася придумала насчет дележки. Тогда не глядела, а теперь всегда будет глядеть.

Член коммуны

Как бы ни был горек сегодняшний вечер, он подарил Асе Катину дружбу. Ася с нежностью смотрит на спящую, на смуглое добродушное лицо, совсем темное рядом с подушкой.

Вчера, в канун праздника, в Асиной коммуне был настоящий пир. Крестная Туси и Дуси — она их не забывает, потому что матери у них нет, а отец и брат сражаются с Колчаком, — испекла к Маю миндальный торт из отрубей. Испекла на двоих, а делили на пятерых. Разделили, полакомились, дружно подъели все крошки и стали гадать, что перепадет их коммуне завтра. Перепасть могло только от Аси. Маленькая Наташа была петроградкой, и в Москве у нее никого нет; Люсе, как известно, нечего было ждать.

Ася ходила гордая, она знала, что в Москву на праздник прибудут представители Торфостроя, что Ася у них в списке красноармейских детей. Ей все известно про Торфострой, не зря Варя нет-нет да подкараулит на вокзале теплушку, ту, что когда-то привозила Андрея в Москву, — узнает, нет ли вестей.

Многие организации заботятся о своих сиротах. Например, Федя как-то получил от Союза рабочих по стеклу и фарфору тетрадь в клетку, орехов и шепталы. Но первым под Май в его коммуне поздравили Шурика Дедусенко, не кто-нибудь поздравил, а пищевики! Отвалили три галеты, изюму (пятьдесят девять изюмин) и баночку детской питательной муки «Нестле», вкусной, как раскрошившееся печенье. Правильно, что столько отвалили, ведь в коммуне у Шурки и Феди еще трое Филимончиковых, у которых на белом свете нет никого, кроме друг друга.

Федя поделил муку на пять ровненьких кучек. Делить было трудно, всем хотелось увидеть, как это полагается делать в коммуне, и все толпились, заслоняли свет.

Утром было так радостно, еще лучше, чем на пасху! После вкусного завтрака все гурьбой повыбежали на улицу, за калитку. С площади сразу заметно, что детский дом празднует не хуже других. Над колоннами флаг, пониже портреты — Карл Либкнехт и Роза Люксембург. И еще красное полотнище со словами: «Праздник светлой надежды стал праздником добытых и грядущих побед».

Площадь к маю совсем подсохла. Каждый булыжник лежал аккуратно, как хлебец в корзинке, чистенький после весеннего разлива, умытый. Только неудобные эти булыжники: выпуклые. Подметки-то у людей матерчатые или веревочные, подошве больно ступать по неровному. Когда трудящийся класс возьмется хозяйничать после войны, он обязательно придумает громадные утюги, чтобы разгладить булыжные мостовые, превратить их в сплошные, гладкие, как пол. Ходи, сколько хочешь, не жалуйся, что устал.

На площадь стал стекаться народ. Ждали Владимира Дурова — знаменитого клоуна и дрессировщика. Татьяне Филипповне обещали в райкоме, что в день Первого мая Дуров со своими учеными зверьками даст представление на площади против Дома имени Карла и Розы.

Ах, каким чудесным мог запомниться этот день!

Пока не приехал Дуров, детдомовцы сбегали на бульвар. Вдоль бульвара по рельсам еле ползли трамвайные платформы с ряжеными. На одной — пролетарий в алой рубахе, крестьянин, дровосек и совсем молоденькая пряха. На другой — боярышни в кокошниках, в легких вышитых кофточках. Боярышни хотя и мерзли, но старательно пели под балалайку.

Вдруг Панька Длинный как заорет:

— Дурова прозевали!

И наврал. Из-за него все побежали обратно, а после ждали и ждали.

Когда наконец из-за угла заколоченной зеленной лавки показалась толпа мальчишек и лошадка в бумажных цветах, тянувшая разукрашенную подводу, детдомовцев повели с тротуара на самую середину площади. Татьяна Филипповна объявляла: «Пропустите, идет детский дом!», — и ребят пропускали.

Дуров явился щеголем, не пожалел хорошего наряда — весь в шелку, в блестках, сразу видно, артист! На первой подводе в клетке, над которой торчал железный двуглавый орел, сидела гиена и называлась Капитализм. На второй пыхтел, посвистывал паровичок с пассажирами — белыми мышками. Паровичок был опоясан лентой с серьезной надписью: «Революция — локомотив истории», — но Дуров забывал про надпись и просил своих мышек, словно принцесс:

— Мадам, прошу вас, поднимите шлейф!

Народ напирал со всех сторон, и мышки пугались, но все же по всем правилам хорошего тона приподнимали длинные хвосты, касались их лапками.

Больше всего ребята толкались и хохотали, когда началось представление «Издевательства в царской армии». Знаменитый дрессировщик надел офицерскую фуражку с кокардой и бессовестно измывался над собачкой, которая звалась Нижний чин. Наконец Нижний чин не выдержал и как залает, как бросится на проклятого офицера! Так тому и надо!..

Незадолго до ужина Оська Фишер позвал Асю в вестибюль. Там незнакомый человек в галифе и резиновых сапогах вручил Асе, с полным уважением к ней и к Андрею, которого называл товарищем Кондаковым, первомайский подарок, упрятанный в нанку, в знакомую Асе грубую реденькую ткань, ту самую, что издавна ткали в своих избушках черноболотские крестьяне.

Человек в резиновых сапогах сказал:

— Не от Торфостроя, а от Торфодобычи. Чуешь?

— Нет, правда?

Стало обидно за Андрея: ведь никто из московских знакомых не верил ему, что весной начнется добыча торфа, торфяной сезон. Ася, польщенная серьезным разговором, предложила представителю Торфодобычи:

— Показать наш дом?