Сириус экспериментирует: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Трудно смотреть на свое собственное прошлое и будущее столь же беспристрастным, непредубежденным взглядом, как и на другие народы, чужую историю. И все же большинство обществ — культур — империй можно охарактеризовать очень кратко, останавливаясь в первую очередь на материальных и географических аспектах. Не исключено, что наше нежелание оценивать самих себя так же непредвзято, как других, объясняется просто: нам неприятно думать, будто наше существование ограничивается только материальной стороной.

С момента основания Сирианскую империю занимал один-единственный аспект реальности — технология и вопросы, с нею связанные. Ни одна империя не могла тягаться с нами в технических достижениях… Я пишу эти слова не потому, что теперь знаю то, чего не знала тогда. Так мы оценивали ситуацию вплоть до недавнего времени. Подобная точка зрения определялась нашим видением технологии. Изощренная, бесконечно разнообразная и зачастую незримая технология Канопуса была неведома для нас, и на протяжении тысячелетий мы думали, что превзошли всех.

Теперь мы считаем, что Смутное Время закончилось в тот момент, когда «мы избавились от избытка населения». Таким грубовато-официальным языком это сформулировано в одной из исторических хроник. А это произошло тогда, когда «численность населения пришла в соответствие с потребностями». О да, есть сотни способов определения нашей основной проблемы! Но любая из формулировок — уклончивых или откровенных — лишь скрывает то, в чем у нас никогда не хватит духу признаться! Если охарактеризовать нашу культуру в двух словах, так же лаконично, как мы описываем другие цивилизации, можно сказать: «Сирианская империя, имея в своем распоряжении пятьдесят три колонии и несметные богатства, прекрасно обеспеченная, невероятно пестрая, при высочайшем уровне развития технологии никак не могла решить, какому количеству людей в ней позволено жить».

Вот я и добралась до самого главного. Я уже касалась этого вопроса ранее — его было не избежать. Невозможно рассказывать о Сириусе, не упоминая самую острую из наших проблем…

Когда Смутное Время осталось позади, мы стали зорко следить за тем, чтобы численность населения не превышала минимум, необходимый для… для чего? Мы установили ограничения допустимой численности в пятидесяти трех колониях. Надо сказать, что они были недостаточно обоснованными и при этом весьма жесткими.

Что произошло с миллионами тех, кто оказался лишним? Их не истребляли. Их не притесняли. Напротив, как я уже писала, чтобы облегчить их трагическую участь, разрабатывались всевозможные программы и мероприятия. (Подробный рассказ о них не входит в мои задачи.) Они просто ушли из жизни — так это преподносится теперь, когда прошло достаточно времени и мы способны спокойно и трезво подвести итоги случившегося. А ведь речь идет о разбитых сердцах и сломленной воле. Они умирали, потому что их жизнь потеряла смысл, от болезней и эпидемий, вызванных непонятными причинами, и при вспышках массового безумия. Так или иначе, они умерли. Это заняло пятьдесят тысяч лет — и этот период был для нас очень нелегким, — но когда все закончилось и наши планеты снова опустели, мы могли ставить новые грандиозные цели и строить новые планы.

Однако на самом деле ничего не изменилось: мы по-прежнему не знали, как относиться к самим себе. При нашем уровне развития технологии для обеспечения нужд Сирианской империи было достаточно десяти миллионов человек. Больше не требовалось. Причем нашей единственной целью было сохранить империю, и все делалось только ради этого…

Полагаю, я сказала достаточно. Некоторые сочтут, что я и без того рассказала слишком много; другие — что, отнесись я к нашей основной проблеме с должным пиететом, мне следовало бы посвятить ей не пару абзацев, а несколько томов.

Что ж, вышеназванной проблеме и без меня уже посвящены бесчисленные тома, а на ее обсуждение ушли сотни лет… В тот период, когда место было расчищено и опустевшая Сирианская империя замерла в ожидании новых драм, повсюду как грибы после дождя стали появляться бесчисленные философские школы, и вокруг были слышны лишь их бесконечные дискуссии и споры… «Во имя чего мы решаем основную экзистенциальную проблему Сириуса?» — вопрошали они.

Постепенно тон этих споров стал таким агрессивным и мрачным, что само упоминание так называемой «экзистенциальной проблемы» было запрещено законом — и такое положение сохранялось тысячи лет. Разумеется, в этот период возникали всевозможные подпольные движения и секты, которые вели подрывную деятельность, посвящая себя «сохранению истины».

Затем, когда влияние и сила подобных группировок выросли до такой степени, что игнорировать их далее представлялось невозможным, было дано официальное разрешение обсуждать то, что поглощало все наши мысли. В этот период несколько наших планет, которые выполняли функции колледжей и университетов, получили задание заниматься исключительно обсуждением наших экзистенциальных проблем. Так появилась Планета Мыслителей, она же Колония 23.

Между тем численность населения Сирианской империи то росла, то уменьшалась, и эти колебания зависели не от того, сколько людей требовалось для обслуживания техники, но от изменений общественного мнения… При желании мы могли бы заселить свои планеты миллиардами особей — как уже было когда-то — или оставить их пустыми. В зависимости от наших потребностей на отдельных планетах поддерживалась очень высокая плотность населения, а другие оставались практически безлюдными.

В то время как наше отношение к главной экзистенциальной проблеме менялось, наш подход к освоению космоса обрел определенность. Мы поняли, что, как бы далеко мы ни добрались, сколько бы планет ни открыли, сколько бы территорий ни включили в свой генеральный план, наши проблемы — а точнее, проблема — никуда не денутся. Она останется с нами. Для чего нужны новые колонии? Каково их предназначение? Планета с благоприятными климатическими условиями может пригодиться для тех или иных целей. Если она богата полезными ископаемыми или новыми для нас минералами, их можно использовать. Но просто присоединять к Сирианской империи сотни и тысячи новых колоний… Зачем это нужно?

Этот вопрос задавали и об этом спорили наши философы.

Мы, администраторы, наблюдали за Канопусом и видели: он не увеличивает число своих колоний. Он работал с теми, что уже были. У канопианцев было меньше колоний, чем у нас, и они кропотливо трудились над их развитием и совершенствованием. Но тогда мы не понимали этого, и я вынуждена признать, что мы презирали своего великого соседа и соперника за то, что он не стремится к дальнейшим завоеваниям, а его материальные потребности весьма скромны.

Далее я продолжу рассказ о наших наблюдениях за Канопусом.

Канопус — Сириус. Клорати

Когда Смутное Время подошло к концу (а это случилось вскоре после Катастрофы на Роанде), численность населения Канопуса была примерно равна нашей, однако он колонизировал меньше планет. Судя по всему, это обстоятельство не вызывало у канопианцев ни малейшего беспокойства. Однако уровень их технологии, которая немного отставала от нашей по внешним признакам, был достаточно высок, чтобы нас волновали одни и те же вопросы. Когда мы поднимали эти вопросы, заговаривая об «экзистенциальной проблеме», они не выказывали интереса. В те времена мы видели в этом очередное свидетельство их коварства. Когда канопианцев спрашивали, как они регулируют численность населения, они отвечали: «с учетом потребности» или «в соответствии с необходимостью» — и так продолжалось очень долго. Лишь недавно мы наконец услышали, что они говорят: «с учетом Потребности» или «в соответствии с Необходимостью».

Сириус знал о Канопусе куда меньше, чем Канопус о Сириусе. (При этом наши познания ограничивались лишь материальной стороной жизни канопианцев.) Я давно заметила — стоит упомянуть любую из наших планет, Канопус неизменно знает о ней все. Поэтому мы не уставали восхищаться тем, как работает у них разведка.

Мы всегда мечтали схватить наконец одного из канопианских шпионов и заявить: «А ведь вы нарушили наш договор, теперь вам тоже придется поделиться информацией». Но нам так и не удалось поймать ни одного канопианского шпиона. На самом деле их попросту не было.

А когда мы запрашивали информацию, Канопус предоставлял ее по первому требованию, но мы не верили тому, что нам говорят…

Вскоре после Конференции в Колонии 10, где оценивались последствия Катастрофы, меня вызвал к себе глава Колониальной Службы и попросил сблизиться с Клорати — наша взаимная симпатия не осталась незамеченной.

Разумеется, я выполнила его просьбу без колебаний. Ни тогда, ни теперь я не считаю, что использовать личные взаимоотношения с такой целью недопустимо. Прежде всего, я сирианка. Я горжусь тем, что служу Сирианской империи. Если бы мой долг перед Сириусом и Колониальной Службой вступил в противоречие с моими личными чувствами, я бы не колебалась ни минуты. А впрочем, откуда взяться подобным коллизиям? Для меня приоритетом всегда были реальные долгосрочные интересы Сириуса. И конечно, я считала само собой разумеющимся, что Клорати тоже рассказал про меня — и про Амбиена Первого — своему начальству.

Меня попросили вернуться на Роанду, куда вскоре должен был прибыть Клорати, — а это означало, что Канопус уведомил нас о своих намерениях. Этот факт, по нашему мнению, говорил о том, что Клорати получил аналогичное задание, так что и мы оба могли считать себя шпионами.

Я готовилась к встрече с Клорати, вкладывая в эти приготовления всю свою душу. Я не могу отделить в себе «личное» от «общественного» — это дается мне слишком тяжело. В жизни бывают такие моменты, когда каждое событие, каждый человек и даже чье-то случайное замечание становятся органичной частью единого целого. Истоки этих совпадений следует искать в прошлом, а их нити уходят в будущее. В тот момент в моей жизни наступила пустота, поскольку недавно умер мой хороший приятель. Мы, уроженцы Сириуса, занимающие высокие посты, редко думаем о смерти. Мы можем погибнуть лишь от несчастного случая или редкой болезни. Но в моего старого друга попал метеорит, когда он выполнял поручение Межпланетной Службы. Хотя видеться нам удавалось нечасто — он работал в Колонии 3, — мы испытывали глубокую симпатию друг к другу, и наша дружба согревала нас обоих. Я искренне надеялась, что Клорати сможет заменить мне старого друга. Отчасти потому, что он был с Канопуса, — хотя примеры крепкой дружбы сириан и канопианцев были не слишком многочисленны, про них слагали легенды и эпические сказания. Такие произведения воодушевляли нашу молодежь и помогали воспитывать ее в духе новых веяний — ведь с недавних пор Канопус из заклятого врага превратился в нашего союзника.

Нечто в самом Канопусе неудержимо влекло меня… если только «влекло» — правильное слово. Нет, скорее мучило, преследуя как навязчивая идея. Впрочем, эти слова тоже не передают мои чувства. Моя жизнь была слишком насыщенной, чтобы меня могла увлечь игра в одни ворота. Размышляя о Канопусе, я чувствовала, что меня снедает любопытство, — нечто подобное можно ощущать по отношению к человеку, мотивы действий или образ жизни которого кажутся далекими и чуждыми, — точно поняв его, ты откроешь в себе такие глубины, о существовании коих мог лишь догадываться. Они существуют, и ты знаешь об этом, но не можешь заглянуть в них, хотя те, кто сумел сделать это, поднялись на совершенно иной — более высокий — уровень. И ты всей душой мечтаешь не только приблизиться к ним, но и получить доступ в ту сферу своего «я», что позволяет обрести индивидуальность, которую обрели они. Все это порой заставляет нас годами размышлять о человеке, который остается для нас загадкой, открываясь лишь отчасти.

Далее станет понятно, что Клорати стал для меня не просто хорошим знакомым.

Амбиен Первый должен был сопровождать меня, и я была рада этому, поскольку он до некоторой степени разделял мои чувства к Канопусу.

Прежде чем направиться на север, мы совершили посадку у старого здания Главного управления, чтобы оценить возможность проведения экспериментов в будущем. Здесь мы обнаружили нечто весьма любопытное. В колонии аборигенов, которые обосновались на склоне холма, произошли изменения. Мы ожидали увидеть, что они стремительно вырождаются, но обнаружили нечто совсем иное, и это поначалу показалось нам необъяснимым. Аборигены четко разделились на два разных вида. Некоторые внешне остались прежними, но стали более агрессивными и неуживчивыми. Они отделились от большого и дружного племени и селились маленькими семейными кланами или жили поодиночке. Каждый из них защищал свой клочок земли, места охоты, пещеру или примитивное жилище. Они перестали строить нормальные дома, выращивать зерно и заниматься скотоводством. Другой вид, обитавший на той же территории, охотился на первых — либо убивая и поедая их, либо похищая женщин и детей, которых в дальнейшем превращали в слуг. Этот вид представлял собой переходную ступень между разновидностями 2 и 3. Его представители ходили на задних конечностях — ногах, но иногда опирались на костяшки пальцев своих длинных рук. У них не имелось хвостов, голова и плечи были покрыты шерстью, но остальные части тела были безволосыми, что придавало им похотливый и вульгарный вид, — казалось, что ими движут исключительно коварство и жадность. Именно эта их черта заставила Амбиена Первого и меня в один голос воскликнуть: «Шаммат!» Произошло следующее — шпионы Шаммат совокуплялись с аборигенами, и теперь мы видели результат. Мы с трудом отыскали несколько уцелевших бедняг-аборигенов — теперь они стали агрессивными и подозрительными, — а новая раса образовала большое, сплоченное племя, непревзойденное по сообразительности и силе. Прежние аборигены резко изменились: покорные, пугливые, скрытные, они явно были обречены на вымирание.

Мы отметили для себя, что новый вид, возможно, пригодится для экспериментов, и полетели на север. Пролетая над перешейком, который соединяет СИК и ЮИК, мы увидели, что узкая полоска суши скрылась под водой на протяжении примерно пятидесяти Р-миль. Этот природный мост в разные эпохи то погружался под воду, то вновь поднимался, а поскольку новые виды с Северного Континента не просочились на юг, он, по-видимому, опустился под воду уже давно.