Дело генерала Раевского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

   — Я понимаю, — согласился он и как-то мимоходом кивнул в мою сторону, — иначе и быть не могло. Конечно же всем известно, что здесь покоятся останки великих князей и царей московских от Ивана Калиты до Ивана Пятого, последнего русского царя. Мы сейчас этот собор водрузим туда, где он должен быть. Иди сюда.

После всего, что мне приходилось видеть в жизни, этот прямой и какой-то полудомашний тон общения не удивил меня. Но мне показалась знакомой чем-то манера произношения слов. И что-то было в интонации не просто доверительное, но тоже знакомое.

Я подошёл к памятнику, человек в золотых очках поставил меня лицом к стене, как это делают все убийцы, перед тем как прикончить человека, и вскарабкался мне на плечо. Вскарабкался он довольно ловко. Поставил отливку на верхнее ребро памятника и спрыгнул весьма пружинисто.

   — Два года назад я сюда поставил просто крест. Даже не православный, а латинский, — сказал он, застёгивая пиджак, — православный крест просто взять было негде. Так они меня потом по судам затаскали.

   — За что?

   — За осквернение памятного да ещё монументального сооружения, — пояснил человек в очках.

   — А как они вас поймали?

   — Меня не надо было ловить, я сделал эго среди бела дня. А тут всё время бродят разные типы, приглядывающие за благополучием.

   — В чём вас обвинили?

   — Ха-ха! — ответил человек в очках. — Надругательство. Я нечаянно наступил на засохший георгин, который валялся в стороне. Они предъявили этот георгин как вещественное доказательство.

   — И что вам пришили?

   — Ничего, — ответил человек в очках равнодушно, — они пришивать ничего и не собирались, им просто нужно, чтобы все были припугнуты. Вообще-то они меня обвинили ещё в использовании культового знака для антинародной агитации.

   — Ну теперь вам ничего уже не пришьёшь, — успокоил я человека в золотых очках, — теперь простой советский сувенир вы оставляете здесь.

   — Как вы знаете, у нас любому человеку пришить можно что угодно. Один священник построил новый храм, а храмы строить негласно запрещено. Так ему дали срок за то, что нашли у него томик Бунина. Но дело не в этом. Теперь я прихожу сюда заранее. Они ещё не протрезвели со вчерашней пьянки, а собор с крестом уже стоит...

   — Только бы ребятишки не стащили, — предупредил я.

   — Ребятишки ничего здесь не трогают, — возразил человек в очках. — Ребятишки здесь порядочные.

   — Непорядочные сюда просто не ходят? — предположил я.

   — Да. Непорядочные дети да и взрослые непорядочные сюда не пойдут. Непорядочные взрослые лучше напьются дома под высокие тосты да лозунги. А сюда пришлют наёмных соглядатаев.

   — Блюстителей порядка, — уточнил я.

   — Блюстителей беспорядка, — уточнил человек в золотых очках, — беспорядка многовекового происхождения.

   — Начавшегося ещё до революции, — подтвердил я.

   — Не начавшегося, — грустно вздохнул мой собеседник, заминая в пальцах догоревшую свечу, — беспорядка, зародившегося ещё задолго до всякой Бородинской битвы. 1917 год только узаконил этот беспорядок и напрочь смел те остатки порядка, что прозябали ещё при троне, до падения Зимнего, который на самом-то деле никто никогда не штурмовал. После революции этот беспорядок только узаконили, причём с помощью лиц того же старого порядка, случайно уцелевших. Ну ладно, — повернулся ко мне лицом этот утренний мой собеседник. — Не в том дело. Сегодня действительно знаменательный день: ведь мы давно не виделись.

Я смотрел на исхудавшее, но деловито молодое лицо этого человека и не находил в себе доводов к тому, что мы действительно давно знакомы.

2

Мы ходили не дорогой, а полем от Бородино к Семёновскому, от Семёновского к Бородино и обратно, не замечая вокруг ни холмов, ни павильонов, ни надгробий. Лицо, которым обернулся ко мне человек этот, теперь я не забуду никогда. Выражение серых глаз его было удивительным, оно было одновременно снисходительное и доверчиво-детское, оно производило впечатление целеустремлённости и грустной растерянности. Белесоватые и не поддающиеся гребню волосы его торчали во все стороны головы. А длинные узкие губы постоянно как бы готовились что-то сказать.

Да он и говорил, говорил, как человек, долго ни с кем не беседовавший, по беседе истосковавшийся, но опасающийся показаться надоедливым.

   — Я не знаю почему, — говорил он, как бы подвижно обрабатывая слово в процессе его произношения, — но мне временами казалось, что мы обязательно встретимся. Мы ведь не были какими-то большими приятелями, но в той сибирской пустыне, где все боялись всех — я имею в виду не тех местных жителей, а детдомовскую обстановку, — дети вырастали волчатами.

   — Чьи же на самом деле были дети в этих тарских детдомах? — спросил я.

   — В большинстве своём, — ответил Олег, — это были действительно дети высших военных командиров. Их отцов, золотой запас РККА, теперь уже никто не помнит. Их как и не было на свете. Многие из нас помнили своих отцов, гордились ими и этого не скрывали. Тот факт, что почти все наши родители сидели под странным грифом «без права переписки», придавал некую особую таинственность родителям. Все мы были уверены, что это знак их особой секретности, особой важности. Многие из наших родителей до того шпионили по всему миру, воевали в Китае, в Испании, с финнами... Ведь война с так называемыми белофиннами началась не в тридцать девятом году — с двадцатых годов мы с ними воевали. То не позволял нам захватить Финляндию Запад, то армия оказывалась не столь боеспособной, чтобы захватить соседа. Не то, что при Александре Первом. И только когда Гитлер разделил Европу со Сталиным и признал наше право на приобретения, мы на Финляндию бросились открыто. Кстати, это был тот же самый крючок, какой проглотил у Наполеона Александр. Тогда, готовясь к войне, Наполеон отдал нам Финляндию и Бессарабию. Мы проглотили наживку, наделали себе врагов по границам и распылили армию перед его вторжением. Только, в отличие от Ворошилова и Тимошенко, Барклай и Багратион Финляндию оккупировали, вышли аж под Стокгольм. Своим знаменитым Ледовым походом русские на многих тогда нагнали страху, и дух боевой русской армии не чета был духу предвоенной армии Красной. Мой славный предок, кстати, тоже приложил руку к Финской кампании да и к Бессарабской. Но я отклонился... — Олег прикрыл глаза рукой и устало наклонил голову.

Было видно, что весь он чем-то измотан. Я шагал с ним рядом и не говорил ни слова.