Тиф: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через секунду он понял, что в палатке лежат еще двое. Наумчик приготовился им что-то сказать, но почувствовал, что движется. Двуколка, лишенная рессор, запрыгала по камням шоссе. Резкие толчки едва не вырвали у него стона. Двое других протяжно застонали. Голова Наумчика беспомощно билась о дно двуколки. Сразу к горлу подступила тошнота. Сделалось худо и он лишился сознания.

От госпиталя до вокзала было полверсты. Но когда Наумчик очнулся, густая темнота окружала его. Он догадался, что очнулся только потому, что прямо над ним в черной вышине мигал тусклый фонарь. Где-то гудел ветер. Наумчик упорно смотрел на мигавший в черном воздухе фонарь и, напрягая мысль, старался понять, реален ли этот фонарь или он светит где-то внутри него. И вдруг неожиданно услышал завывание ветра. Слуховое впечатление сразу создало уверенность, что все это реально.

Тогда он попытался оглядеться и смутно понял, что лежит на щелистых досках железнодорожной платформы в груде других больных. Из темноты и тишины ярко стали выделяться негромкие стоны, проклятия войне, Советской власти, порядкам. Звуки закипали над явственно копошившейся кучей больных.

Потом он смутно увидел зачерневшую на путях цепь ровных вагонов. Вздрогнул от раздавшегося где-то пронзительного паровозного свистка. Вдруг сделалось холодно. Зубы застучали друг о друга.

Наумчик закрыл глаза. Сразу понеслись огненные пятна, похожие на фонарь. Тонко клюнула в голове почти призрачная мысль: "скорей бы подошли вагоны"… Потом все смешалось.

Всю ночь лежал Наумчик на платформе. Вагоны подали только под утро. Наумчик уже не слышал ни сдержанного грохота колес медленно подходившего поезда, ни паровозного свистка. Не слышал так же, как его внесли в вагон и не раздевая положили на подвешенную койку.

Госпиталь, куда по плану эвакуации были назначены больные, отстоял от Орши в 130 верстах. Эти 130 верст ехали трое суток. Из разбитых окон вагона дуло, втекали струйки дождя. Больных кормили только воблой и хлебом.

Наумчик все время находился в какой-то летаргии. Чаще всего он лежал с открытыми глазами, но тем не менее ничего не видел и не слышал. Зрительные и слуховые впечатления совершенно не воспринимались. Во внутренних областях сознания также была пустота.

Утром на четвертый день поезд остановился на конечной станции. Целый день происходила выгрузка. Потом больных везли на двуколках каким-то парком. Перед бараками их свалили прямо на сырую осеннюю землю. Лежали до темноты. Потом по одному вносили в канцелярию, переписывали, мыли опять и разносили по палатам.

Наумчик не выходил из своей летаргии. С открытыми, остановившимися глазами он лежал в двуколке, потом перед бараками. Такого-же неподвижного его раздевали, мыли, несли какими-то коридорами. На мягкой кровати, в тепле он первый раз за все четыре дня заснул.

Проснулся он в середине ночи, широко открыл глаза и стал всматриваться в незнакомую комнату. На столике в углу тускло горела керосиновая лампа и призрачно освещала белевшую фигуру сиделки, спавшей головой на столе. Комната обширная, с низким потолком. По стенам неясно чернеют ряды кроватей. Слышен бред, стоны в полусне, бормотанье. За черными окнами жалобно шумят деревья, а к самым окнам из черной темноты припадает и тонко гудит огромный ветер.

Неожиданно Наумчик вздрогнул. Рядом с ним раздался мучительный стон. Потом на кровати, опираясь на руки, приподнялась белая фигура и быстро быстро заговорила. Сиделка вскочила и подбежала, но фигура уже опять упала и выла по-звериному. Наумчик смотрел и прислушивался, весь похолодев, и вдруг внутри разлилась горячая уверенность, что сам он здоров, здоров, здоров…

Утром пришла сестра и измерила температуру. Оказалось 38,2. Наумчик радостно заулыбался этому и сказал:

– Я знал, что у меня не больше.

– Ну, ну смотрите, – возразила сестра, – завтра будет 40.

– Нет, нет, уж теперь не будет, – все так же улыбаясь ответил Наумчик.

Днем он рассмотрел своего бредившего ночью соседа. Тот лежал, сплошь закрытый одеялом. Но под одеялом громоздились крупные, тяжелые контуры тела. Дощечка у него говорила, что это Франц Гольден, военнопленный, болеет сыпным тифом.

Наумчик долго смотрел на дощечку и опять почувствовал, что он здоров, здоров, здоров. Вздохнул и отвернулся.

Чувство к жизни, вызываемое возвращением физических сил, неудержимо росло в нем. Смущал только странный перерыв в воспоминаниях о своей болезни. Наумчик никак не мог вспомнить, что с ним было с того момента, как в двуколке он потерял сознание, и до того, как он ночью очнулся здесь в палате.

Строго говоря, это не был абсолютный перерыв. Какие-то, неуловимо тонкие, странные тени-ощущения бродили в нем, но они совершенно не попадали в освещенную памятью сферу сознания, совершенно не оформлялись в мысль. Иногда он как-будто приближался к тому, чтобы схватить, ощупать их. Тогда в них чувствовалось что-то ритмическое, зыблющееся и гудящее. Но ближе осязать не удавалось.

Через десять дней после прибытия он мог ходить, опираясь на палку. Еще через две недели врач на вечернем обходе сказал:

– Ну-с, через две недельки на комиссию…

Медленно тянулись последние две недели. С каждым днем Наумчик чувствовал в себе накопление жизненной энергии и бодрости. Оно далеко опережало его физическое состояние. Неудержимо порывало скорей покинуть умирающие стены госпиталя и броситься в привычный мир борьбы и кипучей жизни. В долгие октябрьские ночи, смотря на тусклую лампу блестевшими от волнения глазами, он думал, что мы, люди сегодняшнего дня, должны чувствовать себя счастливыми, несмотря на наши колоссальные невзгоды, на беспримерные в истории страдания…

…– ведь мы же непосредственные участники в величайшем творческом напряжении человечества… – шептал он и его самого обжигали собственные слова.

Нередко он вспоминал и свой бред, свои мысли о смерти и чувствовал, что он теперь понимает, почему у него не оказалось страха смерти…

…– я не боюсь, не боюсь ее потому, что я только единица в миллионе… Как отрадно думать, что в лучшем будущем будет и твоя доля усилий, будет миг и твоих страданий, будет и твоя капля крови. Что значит сознание личного бессмертия в сравнении с этим сознанием?.. Вот эта тусклая лампа в сравнении с гигантским солнцем?.. Те, которые придут после нас – наши внуки, правнуки позавидуют нам и скажут: "они были счастливые, несмотря на великий ужас их жизни… были счастливы нашим счастьем. Они – подлинные гордые дети земли, первые разрешили туманные споры с небом, поставив себе великую задачу низвести небо на землю. Да будут имена их, да будет память о них священна в нашей песне торжествующей жизни, в наших преданиях, пока живет род человеческий"…

Так думал Наумчик в долгие октябрьские ночи и все больше сгорал в страстном желании поскорее покинуть тесные стены госпиталя.

Прошли и эти две недели. Была половина октября. Выпал преждевременный глубокий снег. В гармонии ему стояли трескучие пятнадцатиградусные морозы. Наумчик шел по дорожке между притихшими соснами зимнего парка и думал:

– Я много выиграл в игре со смертью. Теперь будет чем расплатиться в случае проигрыша в игре с жизнью… Да здравствует жизнь! Да здравствует борьба!..

Ноги еще дрожали в коленях, особенно когда поднимался на холмики, но мысли о золотом грядущем человечества придавали силы. Бодрым уверенным шагом он шел к ближайшей цели – к станции…