Зеркальная комната: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я подбросил дров в камин — огонь уж было начал затухать — и подумал, не пора ли приняться за книгу. Пожалуй, нет, в субботний вечер не стоит начинать такое дело, ведь я относился к книге более чем серьезно, возможно из-за уверенности, что мое творение никогда не увидит свет, а может, потому, что для моих родных оно должно было стать откровением, волнующей исповедью.

Я снова пододвинул кресло поближе к камину и, глядя на яркие языки разгоревшегося пламени, вспомнил последнюю военную зиму, когда умер брат. Дров не осталось, сожгли даже балки для верхнего этажа, а впереди было еще два месяца холодов. Тогда мама, которая часто ходила к ближайшим соседям в Кан-Фажол «одолжить» немного корма для кур, спросила хозяина, старого Тона, не продаст ли он на дрова деревья из своего леса, и это явилось началом длинной-предлинной истории, напоминавшей старую бабушкину сказку, где герой должен выдержать множество испытаний, прежде чем добудет живой воды или сорвет молодильное яблочко. Потому что, по словам мамы, старый Тон, конечно, согласился продать нам шесть сосен — но не больше, — он сам их выберет и пометит, только вот людей, чтобы рубить и пилить — это уж извините, людей ему взять неоткуда, а вот если мы их сами отыщем, вот тогда будет и разговор. И мама рассказала о наших бедах всем знакомым и незнакомым, и однажды в окно столовой постучался огромный детина, дикий и страшный, в жизни таких не видывал, и сказал, что его прислала жена Бундансиеса, и что он готов пилить сосны, и что у него есть телега, лошадь и топор, а вот пилы нет, и если мы сами пилу отыщем, то чтоб дали ему знать, а уж тогда поговорим. И мама снова рассказала обо всем соседям, пока наконец хозяева Кан-Оренья не согласились одолжить нам пилу, если только наш работник десять дней поработает на них, потому что у них сын и батрак оба на войне, а руки, сами знаете, всегда нужны, и если мы заплатим за эти шесть дней — получим пилу (ненадолго), хотя таких пил сейчас, между прочим, днем с огнем не сыщешь, и вообще инструменты — дело святое, свои надо иметь, а каждому давать пил не напасешься. И детина согласился поработать шесть дней в Кан-Оренья, но потребовал, чтобы там ему давали харч, постель, да еще овес для лошади, да еще кролика в придачу после окончания всех работ. И дело почти было сладилось, когда детина вдруг заявил, что один не сможет пилить двуручной пилой, а помощников у него нет, и ежели мы сами не найдем кого-нибудь — прости-прощай пила из Кан-Оренья и сосны из Кан-Фажол, а коли холодно, подышите на пальцы — говорят, помогает.

Отец решил сам пойти в лес, но мама ни в какую не соглашалась, и тогда вызвался я, подумав, как здорово было бы прогулять занятия сеньора Ауберта, а сестры принялись хохотать, хотя чего уж тут смешного, и все говорили, что такому хилому, как я, браться за пилу — смертоубийство, и тут наша служанка, которую мы наняли еще до войны — в те времена война не война, голод не голод, бомбы не бомбы, но служанок держали все, — так вот, наша Акилина, коренастая и здоровая как лосиха, согласилась пойти в лес пилить, грузить и «что там еще понадобится». Однако эти последние ее слова почему-то не на шутку встревожили родителей: они вдруг разрешили мне пойти в лес, «если ребенку так хочется», четыре руки хорошо, а шесть лучше, поработать мне не мешает, а от уроков сеньора Ауберта можно немного отдохнуть. Тут и конец этой сказке, но память сохранила и ее продолжение: я не в силах забыть то декабрьское утро, поля, покрытые инеем, толстый слой льда на яме возле Кан-Фажол, такой толстый, что эта лосиха Акилина решила прокатиться, шлепнулась задом и разбила его (лед, конечно, а не зад); костер, который мы разожгли в лесу, чтобы не окоченеть, крики и смех работника и Акилины (над чем они смеялись? впрочем, им лучше знать). А потом все прошло как дым. Но осталось немного тепла, согревавшего наш дом в ту холодную зиму.

Подумав, что слишком обленился, я решил сесть за машинку, написал первое письмо домой: чувствую себя преотлично, жизнью доволен, книгу еще не начал, но, ей-богу, начну завтра же, да, как только приехал, первым делом положил в чемодан кассету, оставленную Эулалией в прошлый приезд (в Женеве она мне все уши про нее прожужжала).

Написав письмо, я тут же поднялся в комнату Эулалии, нашел кассету и положил в чемодан, чтобы снять грех с души.

Письмо можно опустить завтра, марки есть в ящике письменного стола. И, пока не поздно, надо позвонить в приход и спросить, когда начинается первая месса (на нее ходит мало народу); должно быть, в восемь, если новый священник не изменил прежние порядки, а если изменил, можно пройти лесом к церкви в Арпелья — там меня никто не знает, и не придется выслушивать от каждого встречного: «Ба, вы здесь? Какими судьбами?»

Ну вот, закончив письмо, не удержался и напечатал эти несколько строк, не имеющих никакого отношения к книге. Просто хотелось писать, но теперь довольно, потому что хочется есть. Попытаемся заглушить голод остатками сардин и чечевицы, а может, еще и пакетным супом — надо же щадить желудок. Но уж завтра, обязательно позвоню в лавку Жауме, пусть принесут мне мясо, а главное — хлеба, чтобы поджарить его на огне, а не на электротостере, штампующем все эти cracottes, toastines и прочий суррогат, что нам теперь подсовывают на каждом шагу.

Итак, завтра я приступаю. Приступаю к книге, разумеется. Если работа пойдет как задумано, пожалуй, можно одновременно продолжать этот дневник, впрочем, зачем он мне? Наверное, чтобы разговаривать хотя бы с самим собой и окончательно не одичать. Если времени не хватит, с дневником придется расстаться, не жертвовать же ради него книгой, которую я долго вынашивал! А главное — надо гнать от себя мысль, что закончу книгу «потом», в Женеве. Я не первый год даю такие обещания, а толку чуть.

Поужинав и позвонив в приход, я выкурю последнюю трубку в кресле у камина, а потом позволю себе рюмочку ликера из той бутылки, что стоит в буфете. Говорят, ликер способствует пищеварению. И хорошо влияет на сон…

Так что доброй всем ночи и приятных сновидений.

4

Вчера мое уединение чуть было не нарушилось, впервые после того как таксист-андалусец привез меня сюда. (Бедняга уехал в полной уверенности, что рано или поздно его вызовут в полицию как последнего человека, видевшего меня в ту ночь; а потом придется давать показания: «Помню помню, такой странный сеньор, но я сразу почуял неладное, чего это ради он приехал один в эту дыру?»)

Я говорю — чуть было, потому что уединение мое нарушил не человек, а телефон, телефон же в этом богом забытом местечке — трех маленьких селениях, прилегающих к нашей «усадьбе», — всегда таит в себе очарование чуда и лишний раз напоминает, в какое захолустье тебя забросила судьба. Еще несколько лет назад телефонной станции не было, крошечный коммутатор находился в галантерейной лавке Вальновы, и ее хозяйка вносила свою лепту — вполне успешно, но слишком усердно — в работу этого замечательного изобретения человечества: пока ты ожидал, когда освободится линия, она вникала во все твои проблемы, разделяла твои заботы и горести, а уж если кто-то собирался сообщить дурные вести, всегда подготавливала: «Послушай, Себастьа́ (а эта добрая женщина всю жизнь называла меня на «ты», с тех самых пор, как я приезжал в Вальнову на велосипеде, чтобы купить леденцов на те десять сентимов, которые выдавала мама — каждую неделю, уговор так уговор — за то, что я драил до блеска керамические цветочные горшки на террасе), послушай, Себастьа, сеньор Гревол хочет поговорить с тобой, у них такое несчастье, господи, такое несчастье, сейчас он сам тебе все расскажет». И только после этого небольшого вступления я узнавал, что скончался брат сеньора Гревола или его свояченица, которая, бедняжка, давно уже хворала.

Сейчас построили телефонную станцию, но это вовсе не значит, что телефон работает исправно, — ветви деревьев частенько рвут провода и станция оказывается без электричества. Но и в тех редких случаях, когда телефон в порядке, пользоваться им весьма затруднительно из-за расположенной неподалеку антенны национальной радиостанции, чьи невидимые всепроникающие волны «прочесывают» местность и держат в «радиоплену» всю округу, вклиниваясь при всяком удобном и неудобном случае в любые телефонные разговоры. Достаточно снять трубку и поднести ее к уху, чтобы послушать программу, которую в данную минуту передает радиостанция с благим намерением поднять культурный уровень населения и проинформировать его обо всем на свете. Разговаривая по телефону, можно попутно узнать о событиях в стране и в мире, о поразительных свойствах косметического мыла, а заодно насладиться модным шлягером, при этом твой собеседник, к сожалению, не пользуется той же привилегией — он слышит только тебя, и слышит прекрасно, а ты мучительно напрягаешься, чтобы различить его далекий и слабый голос в дребезжащем, засоренном эфире. В таких условиях нетрудно попасть впросак: во-первых, ты никогда не уверен, правильно ли понял собеседника, а во-вторых, разговор нередко бывает гораздо менее интересным, чем сообщения радио. Однажды один из моих многочисленных племянников, захлебываясь от восторга, рассказывал мне по телефону о прибавлении семейства — его жена родила мальчика, весит четыре с половиной килограмма, и пока все, слава богу, идет прекрасно и т. д. и т. п., — а именно в эту минуту радио сообщило, совершенно не считаясь с нашими маленькими семейными радостями, что где-то на Ближнем Востоке убили всех членов королевской семьи, включая женщин, детей и стариков. «Какой кошмар!» — вырвалось у меня, и слова эти едва не привели к окончательному разрыву с семейством племянника, всегда подозрительно относившегося к моей особе.

К счастью, человек ко всему привыкает, и со временем я приспособился к манерам нашего телефона и даже достиг высокого мастерства в обращении с ним: умудрялся одновременно благодарить некое юное дарование — поэта, приславшего мне последний сборник стихов, и даже выражать свое мнение по поводу оных и в то же время in mente[15] размышлять о последствиях какой-то воздушной катастрофы или — еще того хуже — о решении ОПЕК повысить цены на нефть.

Вскоре после того, как появилась антенна радиостанции, в нашей тихой обители едва не разразился скандал. Тогдашний приходский священник был прямо-таки помешан на электронике, электроаппаратуре и по собственной инициативе установил в церкви магнитофон и усилители, позволявшие ему во время мессы услаждать слух прихожан божественной музыкой (включая ее на полную громкость) и в то же время просвещать паству с помощью записанных на магнитофон назидательных рассказов из жизни святых и великомучеников (рассказы эти падре Себриа брал из двенадцатитомной агиографии Святой Римско-католической церкви). Алтарь, где священнодействовал этот слуга господень, положительно напоминал операционный стол, а еще больше — реанимационную палату: электрические провода, бесконечные кнопки, индикаторы и мигающие лампочки… Однако падре Себриа прекрасно ориентировался в этом хаосе и всегда вовремя включал запись Санктуса, фуги Баха или биографии святых из Кесарии Каппадокийской (кажется, именно там они водились в изобилии). Злые языки и богохульники поговаривали, будто падре Себриа собирается записать, как кровь Христа капает на каменный пол, и прокручивать эту пленку во время мессы.

В пылу увлечения электроникой священник, грешным делом, перестал выключать магнитофон, и только в ту минуту, когда совершалось таинство Причащения, в церкви царило торжественное благоговейное молчание, позволявшее направить помыслы свои к Господу.

Но однажды — кажется, это случилось в воскресенье на утренней мессе, которую я обычно не пропускал, — в ту минуту, когда священник говорил о превращении хлеба в Тело Господне, гробовое молчание под сводами церкви нарушили звуки песенки, где речь шла о некоей сеньоре весьма сомнительного поведения, разбившей сердце цыгана, о чем последний и завывал под аккомпанемент гитары. Ропот пробежал по рядам благочестивых прихожан, лоб падре покрылся испариной, щеки его запылали, он второпях закончил обряд, подозвал служку, шепнул что-то ему на ухо и отослал в неизвестном направлении. Поскольку служка долго не возвращался, а цыган продолжал упрекать в неверности вероломную сеньору, священник лихорадочным движением нажал какие-то кнопки «алтарной аппаратуры» и включил концерт Палестрины[16] на полную мощность, чтобы прихожане могли «насладиться тончайшими нюансами», как любила говорить наша соседка, когда слушала Моцарта. Наконец служка возвратился и, подойдя к падре, шепнул ему несколько слов на ухо, но тот только неодобрительно покачал головой и не издал ни звука, так что все остались в неведении.

Выйдя со службы, я остановился поболтать с друзьями на площади Святого Элоя и вдруг увидел, как падре Себриа, снявши ризу, пронесся во весь дух к бензоколонке (это достойное заведение разделяло с церковью и сберегательной кассой честь красоваться на площади) и, подбежав к парнишке из Кан-Сиуло, который служил на бензоколонке посыльным, начал что-то объяснять ему, бурно жестикулируя. Как выяснилось впоследствии, священник обвинял несчастного во всех смертных грехах, а именно в том, что «он не только не ходит в церковь и не выполняет долг перед Господом, но еще и включает свой дьявольский транзистор на адскую мощность». Парнишка, надо сказать, защищался как мог, и отводил от себя обвинения (в особенности второе, на первое ему, вероятно, было наплевать), и даже убедил падре в полной своей невиновности, показав ему маленький транзистор, давно уже не работавший, потому что сели батарейки.

Мысль о том, что сам лукавый решил поразвлечься и исполнить сию недостойную песню, подыгрывая себе на гитаре, видимо, не пришла в голову священнику — то ли из-за любви к электронике, то ли из-за склонности к позитивизму, он не верил в сверхъестественные объяснения подобных явлений, а потому провел тщательные изыскания и в конце концов выявил источник странных звуков, каковым и оказалась злополучная антенна радиостанции, установленная как раз накануне.

Обитатели здешних мест понемногу привыкли к капризам радиоволн и некоторые, похоже, используют их, чтобы сэкономить на батарейках и на плате за электричество, будучи при этом в курсе всех событий дня. Правда, радиоволны проявляются с разной интенсивностью и с различной — если так можно выразиться — изобретательностью: некоторые семьи прослушивают последние известия, включив пылесос, а современный крестьянин, пользующийся электробритвой, может делать это под музыку, благодаря чему нередко приобретает цивилизованную привычку бриться дважды в день.

Падре Себриа — мир праху его — назначил себе преемника, совершенно не разбирающегося в электронике, для которого сложная аппаратура в храме божием всегда оставалась тайной за семью печатями. Справедливости ради надо отметить, что он попытался-таки найти ей применение и даже приобрел «Энциклопедию радиолюбителя», но труды его оказались напрасными, а результаты их весьма плачевными: мессы частенько прерывались кошмарными шумами, а рассказы из жизни святых превращались в бессмысленное бормотание марионетки, потому что падре никогда не мог включить правильную скорость. Все это продолжалось до тех пор, пока неумелый священник не устроил короткое замыкание и едва не обратил в прах церковь и паству. Тогда, взвесив все «за» и «против» и выбрав меньшее из зол, он разрешил наиболее прогрессивно настроенным прихожанам петь спиричуэлс[17], а мальчишке из Кан-Сорель, завзятому бездельнику, позволил изредка играть в церкви на гитаре или на флейте — все равно дома от него никакого толку.

Итак, вчера вечером телефон был в исправности — в эфире в тот момент звучал весьма приятный голос диктора, — поэтому я сразу дозвонился до лавки Жауме. Подошел Сириси, и я зачитал ему составленный Аделой список, включавший все необходимое, начиная с головки чеснока и кончая рулоном туалетной бумаги. «Я вижу, вы приехали писать» — таков был комментарий рассудительного Сириси, вероятно навеянный упоминанием о бумаге. (Кстати, я давно уже ношусь с идеей написать книгу на рулоне туалетной бумаги, причем не на тонкой и мягкой, а на грубой, второсортной; не подумайте, что я постепенно схожу с ума, просто ужасно надоело вставлять новые страницы в машинку — эта отвратительная процедура мешает вдохновению, а здесь повествование лилось бы свободно и плавно, без сбоев, и книгу можно было бы читать — а не только пользовать в гигиенических целях, — постепенно разворачивая и наматывая на специальную болванку, любезно предоставленную покупателю продавцом книжной лавки.)

Мы договорились, что завтра мне принесут провизию, а также необходимые «предметы личной гигиены», если же дома никого не окажется, оставят все это у дверей.

Мне не хотелось лишний раз звонить по телефону, поэтому я сразу же спросил Сириси, когда служат первую мессу в здешней приходской церкви. «Ну, тут я вам не помощник, подождите минуту, попробую узнать». Сквозь звуки музыки, которой радиостанция бесплатно услаждала мой слух, до меня долетал голос Сириси — он спрашивал в лавке, а потом в соседнем баре, не знает ли кто, когда начинают первую мессу. Вскоре он снова взял трубку и сказал, что никто понятия не имеет, но, если надо, они узнают в приходе, а потом сообщат мне.

Но я предпочел позвонить сам: после разговора с Сириси во мне вновь затеплилась надежда не встретить ни души в церкви. Не подумайте обо мне плохо, я очень люблю милых жителей Вальновы, люблю поболтать с ними, выйдя из церкви, просто я дал себе слово избегать общества, а услышав: «Дон Себастьа, вот это встреча, как поживаете?», вряд ли устою перед искушением это слово нарушить.

В доме священника мне ответила экономка, она сказала, что первой мессы давным-давно нет — sic, — а падре начинает прямо со второй в девять утра, и когда эта добрая женщина собиралась спросить, уж не с сеньором ли из Кан-Фаркес она разговаривает, кто-то, вероятно я, разъединил нас, и экономка так и осталась в неведении.

А я — в сомнении, потому что не имел никакого желания появляться на людях в десять утра, а с другой стороны (вот парадокс!) считал недостойным пропускать мессу под таким нечестивым предлогом. Слава богу, обнаружилась телефонная книга (в доме, где обитают люди, не имеющие привычки звонить, такая находка — чистая случайность), и я попытал счастья в приходской церкви в Арпелья. Там мне любезно и лаконично ответили: «Сеньор Пере служит первую мессу в восемь». — «Спасибо». — «Не за что». — «Всего хорошего».

И в тот же день я отправился пешком в Арпелья (туда всего полчаса ходу) и вновь после стольких лет увидел маленькую церквушку, а главное, встретил замечательного священника, служившего так, как это, наверное, делал бы ангел, сошедший с неба, — серьезно, благоговейно и в то же время сдержанно, поэтому все мы — двенадцать прихожан — ощущали свою причастность к мессе без необходимости заставлять себя петь, чувствуя, что фальшивишь.

Возвращаясь домой — в лесу меня прихватил жуткий холод, — я перебирал в памяти мессы, те, что я слышал в своей длинной жизни очерствевшего верующего — все вариации на одну тему, на какие только способен человек в своей малости перед Господом. Школьные мессы — ежедневные, строго обязательные, — когда священник, заодно учивший нас арифметике, над гримасами и ужимками которого мы издевались сверх меры, неожиданно, надев ризу, превращался на наших глазах в служителя Господа, и это превращение объяснялось, как я понимал (вернее, понял гораздо позже, а тогда лишь чувствовал), возвышающей силой веры, способной превратить самого подлого и хитрого из смертных в святого, избранника божьего, и всетерпением Господа, потому что он любит всех людей без различия: высоких, красивых, маленьких и неказистых, умных и недалеких, любит даже тщеславных и обуянных гордыней и — как мне кажется — тех, кто служит ему, наивно считая себя безбожником. Я вспомнил, как перед войной в Барселоне вместе с родителями ходил к воскресной мессе в собор, а летом — в маленькую церковь Вальновы (эту старую церковь потом сожгли, чтобы возвести на месте храма живодерню); наше семейство, со всем многочисленным потомством — аккуратно причесанными, нарядно одетыми малышами, — вереницей шествовало к церкви, неся под мышкой маленькие складные скамеечки — в церкви было тесновато, а отец всегда держался очень скромно, — а потом, после мессы, родители чинно беседовали с жителями поселка на притулившемся к церкви приходском кладбище, словно призывая души умерших принять участие в их разговоре.

[15] В уме (лат.).

[16] Палестрина, Джованни Пьерлуиджи да (1525—1594) — итальянский композитор, глава римской полифонической школы.

[17] Негритянские духовные песни.