Добрые друзья: читать начало книги онлайн

— А, к черту ее! — вскричал он, порвал карту пополам и бросил клочки в огонь. Затем, оставив за спиной потрясенные лица, взял сумку, корзину и зашагал к двери.

— Что ты творишь? — закричали ему вдогонку. — Куда ты?

— На юга, — ответил мистер Окройд и скрылся в темноте.

Глава 2

Мисс Трант отправляется в отпуск

И снова мы обращаем взор на английские холмы, озаренные тем же сентябрьским солнцем. Однако перед нами уже совершенно другая Англия; темные Пеннинские горы остались далеко позади; мрачные вересковые пустоши, торфяники и черные камни, зловонные котлы низин, — все это исчезло. Мы видим аккуратные зеленые холмики, поросшие травой, которая колышется под вечные напевы юго-западных ветров; поблескивающие озерами долины; домики из серого камня, отливающего нежно-розовым в солнечных лучах; приходские церкви, встречавшие и провожавшие колокольным звоном Тюдоров, Стюартов и Ганноверов; усадьбы, когда-то дожидавшиеся новостей из Нейзби и Бленхейма, из Ватерлоо, Инкермана и Ипра — окна этих усадеб горели ночами напролет, а потом потемнели раз и навсегда, и лишь каменные стены до сих пор выглядят как прежде. В здешних зеленых рощицах могли бы резвиться герои «Сна в летнюю ночь», а великолепные сады с высокими мальвами и крошечными розовыми кустиками, с лужайками, опоясанными мощеными дорожками, как нарочно разбиты для музыки и веселых дурачеств «Двенадцатой ночи». Это и впрямь совершенно другая Англия — зеленый и ветреный форпост Арден некого леса. К западу, за глубокими каналами рек, простираются пограничные земли Уэльса — кельтский край, темные и загадочные холмы которого словно бы вышли из легенд о короле Артуре. Однако здесь, в самом сердце страны, солнечно и благостно, как в саксонской сказке: трава, серый камень, ветер и чистая бегучая вода. Мы покинули северные земли, терзаемые долгой войной, и очутились в крае компромисса: природа здесь сгладила острые вершины, покрыла болота и вереск зелеными коврами, а человек отрекся от безумных индустриальных утех, разбил в долинах пастбища для овец, построил две-три крошечные фабрики и живет себе припеваючи. Да, промышленность и природа заключили тут перемирие, которое длится уже тысячу лет.

К северу от нас расположился Чиппинг-Кэмпден, к югу — Серенстер, к востоку — Берфорд, а к западу Челтнем. Почти на равном удалении от упомянутых чудесных местечек вы увидите серое скопление крыш с квадратной церковной башней посередине — это деревня Хизертон-он-зе-Уол. Порой автомобилисты, торопясь от обеда в Оксфорде к чаю в Бродвее или Чиппинг-Кэмпдене, сбиваются с пути и попадают в Хизертон. Из брошюрок, заготовленных специально для приезжих, они узнают, что население деревни составляет 855 человек, по средам деревня рано закрывается, почту увозят в 17.30, к услугам гостей есть постоялый двор Шеппердс-Холл (с тремя номерами), автомастерская «Дж. Харли и сын» и по меньшей мере одна достопримечательность, поскольку список заканчивается указанием: «Посмотрите церковь». Очень немногие приезжие идут на нее смотреть, хотя приходской священник, преподобный Томас Дж. С. Чиллингфорд, не только написал ее краткую историю, но и издал эту историю в виде буклета: «Выдержки из научных трудов археологического общества Бристоля и Глостершира». Любой посетитель, способный по достоинству оценить необычайно добротную алтарную преграду (не говоря уж о двух окнах для прокаженных с северной стороны), может легко приобрести экземпляр этого буклета. Однако автомобилисты уезжают прочь, так и не взглянув на церковь и не заметив, что издалека она напоминает, выражаясь словами мистера Чиллингфорда, «заботливую наседку с поднятой головой». А посему, когда в деревню заезжает дорогая машина, все местные жители (за исключением миссис Фарли из Шеппердс-Холл и Дж. Харли с сыном — они никогда не теряют надежды) готовятся показывать дорогу к другому, более крупному и важному населенному пункту.

Однако бывают дни, когда люди попадают в Хизертон не случайно, а вполне сознательно. Сегодня как раз такой день. Последние три недели вся округа пестрит объявлениями о том, что господа Медворт, Хиггс и Медворт устраивают аукцион без резервированной цены, на котором будут распроданы предметы мебели и обстановки усадьбы Олд-Холл. Хорошо осведомленные жители — а почти все жители Хизертона хорошо осведомлены — ждут этих торгов уже несколько месяцев, с самой кончины полковника Транта. Всем известно, что дела у Трантов не так хороши, как прежде, и что мисс Элизабет Трант, пятнадцать лет ухаживавшая за отцом после смерти матери, будет жить не в Олд-Холле, а в загородном коттедже неподалеку. Все имущество досталось мисс Элизабет, хотя она и младшая из трех полковничьих детей. Впрочем, местные жители убеждены, что она заслужила наследство — и заслуживает куда большего, — поскольку осталась в Хизертоне и присматривала за стариком, с которым последние годы приходилось ой как несладко. Бедолага пропустил две цветочные выставки подряд и не мог доковылять даже до церкви. Все вздохнули с облегчением, когда он наконец упокоился в дальнем углу церковного погоста. Мисс Трант (ей около тридцати семи, но столько ей нипочем не дать, такая она стройная и хорошенькая) заботилась о нем год от года и уже давно не покидала Хизертон больше чем на сутки. Ее брат, судья в Индии, и сестра, удачно вышедшая замуж за лондонца, редко сюда добирались. Все знают, что без пенсии полковника и после выплаты всех долгов мисс Трант останется меньше чем двести фунтов дохода в год. Потому она и решила переехать в загородный дом, куда уже отвезли все нужные ей вещи, и потому же выставила на торги всю усадебную мебель, а саму усадьбу решила сдать.

Господа Медворт, Хиггс и Медворт давно не жаловали своим присутствием Хизертон. Сегодня великий день. К Олд-Холлу съехалось множество машин, миссис Фарли уже открыла вторую бутылку виски, а Дж. Харли и сын заменили две проколотые покрышки и теперь раздумывают, что делать с одним чрезвычайно норовистым магнето. Люди — самые обычные люди, не торговцы — прибыли аж из Бортон-он-зе-Уотер, Уинчкомба и Грейт-Баррингтона. А уж торговцы съехались со всего света: двое были из Челтнема, трое из Оксфорда и один из Глостера, все антиквары, а не какие-нибудь бакалейщики или торговцы тканями, которые держат под магазином каморку, забитую подержанной мебелью. Конечно, есть тут и такие, куда без них? А один господин в очках и с острой бородкой, говорят, представляет крупную лондонскую фирму. Приехал он не специально, просто путешествует по стране, но все-таки он здесь. Помимо профессиональных торговцев в усадьбе собралось по меньшей мере двадцать любителей — это хизертонцы, которые надеются перехватить какую-нибудь вазу или каркас кровати. И, наконец, большинство гостей — самые обыкновенные зеваки. Они пришли, чтобы поглазеть на Олд-Холл изнутри, подвигать вещи и попутаться под ногами — словом, развлечься. Эти посетители, многие из которых привели с собой всех детей, существенно превосходят в численности остальных; они явились первыми и уйдут, несомненно, последними. «Всегда одно и тоже, одно и то же! — вскричал мистер Джеймс Медворт, когда мисс Трант попыталась возразить. — Они придут, и остановить их нет никакой возможности». Мистер Медворт уже много лет толкается в душных комнатах, до отказа забитых зеваками, и теперь относится к их появлению как к чему-то неизбежному. Они хотя бы смеются над его шуточками, а у мистера Медворта таких шуточек большой запас. Это мужчина среднего возраста, с огромным ртом и торчащими вперед зубами, которые делают его похожим на жизнерадостную акулу. Мисс Трант он не по душе, но все же она готова поверить своему адвокату, мистеру Труби из Челтнема, который отозвался о Медворте следующим образом: «Умен, умен. Знает свое дело».

Утром, когда стали съезжаться люди, мисс Трант была в усадьбе, но надолго не осталась. Не то чтобы она очень сентиментальна, да и все ее любимые вещи давно перевезены в коттедж, однако смотреть, как разоряют семейное гнездо, пусть временами приносившее ей одно горе, было неприятно. Вещи казались такими голыми и беспомощными… «Сколько же тут хлама!» — услышала она от одного посетителя, матерого торговца, и поспешно скрылась за углом, где тут же уперлась в гравированный портрет лорда Раглана («лот № 117») и обнаружила, что его светлость глядит в пустоту, совершенно ее не замечая. Все вещи стали такими: печальными и словно обозлившимися на что-то. Мисс Трант ушла, жалея, что не может взять с собой побольше — коттедж и без того был переполнен.

Дома мисс Трант стала помогать хлопотавшей по хозяйству миссис Пертон. В усадьбе она была кухаркой, а ее муж (как когда-то его отец) садовником; обоих на время перевели в гостевой коттедж. Миссис Пертон аукционов не одобряла, считая их пустой тратой времени, а потому весь день провела в работе по дому. Мистер Пертон, напротив, остался в усадьбе — отчасти потому, что не хотел пропускать такое важное событие, а отчасти потому, что присутствие человека небезразличного должно было пресечь любые кражи, в особенности овощей с огорода. Словом, весь день он ходил за аукционистами из комнаты в комнату, как будто надзор требовался за мистером Медвортом, его работниками и торговцами, а не прочими посетителями. Именно Пертон принес мисс Трант весть о завершении торгов.

— Неужели кончено, Пертон? — вскрикнула она, увидев его в саду.

Пертон подошел, коснулся кепки и, сунув руки в карманы, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Он всегда так делал, когда ему было что сказать, и мисс Трант сразу поняла: Пертону не терпится сообщить ей важную новость. Нет-нет, вид у него был самый невозмутимый. Садовник, последние шесть лет получавший первый приз за выращивание лука (сорт «Эйлса-Крейг») на районной выставке (не говоря уж о других, менее важных мероприятиях), мастерски скрывал чувства.

— Нет, мисс, еще не совсем, — ответил он, — но осталась сущая мелочь. Многие уже уходят. А тот большой буфет, который стоял в коридоре… ну, старый такой… — Пертон закачался еще сильнее.

— Я поняла, буфет эпохи Тюдоров! В коттедже для него нет места, а он вроде бы очень ценный. Что с ним случилось?

— Сто сорок фунтов, мисс, — торжественно объявил Пертон. — Сто сорок фунтов, только что продали!

— Ах, как замечательно, Пертон! — Глаза мисс Трант засияли: сейчас никто не дал бы ей больше двадцати лет.

Пертон прекратил раскачиваться, вынул из кармана одну руку и внушительно показал хозяйке три пальца.

— В конце покупателей было трое, представьте себе, трое! Все торговцы. Один из Оксфорда, второй из Челтнема и тот бородатый из Лондона. Трое! Они и словом-то едва перемолвились. Первый раз такое видел!

— Что же они делали?

— Подмигивали. Просто подмигивали. — И Пертон принялся изображать, как эта троица договаривалась о цене, а мисс Трант с трудом сдерживала смех. — Мистер Медворт говорит: «Начальная ставка девяноста фунтов». Один ему подмигивает, и мистер Медворт объявляет: «Девяноста пять». Потом опять подмигивают, и цена поднимается до ста. Потом третий накидывает еще пять. Словом, так они домигались до ста сорока фунтов. Хорошо ушел буфетик!

— Никогда бы не подумала, что он столько стоит, Пертон!

— И впрямь, мисс, разве ж может буфет стоить таких деньжищ? — доверительно заговорил садовник. — Я б не удивился, если б его продали дешевле, но азарт — дело такое. Никакой мочи остановиться. Вот хочу буфет, и все тут! Помню, раз я купил десять ненужных мне уток — толку с них, что с мартышки. На кой они мне сдались, спрашивается? Да просто азарт обуял, вот и весь сказ. Так и с вашей мебелью вышло. Мистер Медворт говорит, что торги были славные. Я счас обратно пойду, мисс, закушу только малость. Помогу прибрать усадьбу. После этих торгашей там все вверх дном!

Впервые за день мисс Трант порадовалась аукциону. Мистер Медворт сказал, что не в силах предсказать исход торгов, все зависит от количества покупателей, их состоятельности и настроя; мебель может уйти за пятьсот фунтов, а может и за тысячу, тут уж как повезет. Сомневаться в его суждениях по таким вопросам было невозможно. Мисс Трант пыталась относиться к аукциону как к очередной скучной формальности, одному из бесконечных дел, которые нужно уладить после смерти отца, но теперь она вдруг осознала, что ее усадьба превратилась в маленький домашний Монте-Карло. Разница между удачными и неудачными торгами может составить несколько сот фунтов, то есть ее месячный доход вырастет или убавится на фунт-два — эту же разницу легко выразить в мерах китайского чая или шелковых чулках. И решается все именно сегодня. Мисс Трант заходила по саду из стороны в сторону: в голове опять гудело от сложения и вычитания, как нередко бывало в последние годы, когда ей приходилось оплачивать счета и вести папины дела. Доход ее уменьшился, но она не чувствовала себя бедной. Наоборот, ей смутно казалось, что она стала богаче. «Это оттого, что вокруг все только и говорят о деньгах», — сказала себе мисс Трант, вспомнив беседу с мистером Труби в его крошечном диккенсовском кабинете и недавний разговор с мистером Медвортом, который для джентльмена был чересчур жизнерадостен и зубаст.

Пертон опять отправился в усадьбу, но мисс Трант за ним не пошла. Полчаса она ходила по дому как неприкаянная, подбирая какие-нибудь вещи и тут же откладывая, а затем спустилась в дальний конец сада, откуда открывался вид на деревню, запруженную автомобилями: трубя в клаксоны, они проезжали по главной улице и с ревом уносились прочь по оксфордской или челтнемской дороге. Очевидно, торги закончились. Мисс Трант решила сходить в усадьбу и посмотреть, что там происходит.

Пока она пробиралась к дому сквозь пахучую мешанину людей, автомобилей и фургонов, великолепный сентябрьский день вдруг изменился: спелое золото превратилось в горячую и пыльную позолоту. Сама усадьба казалась крошечной в этом чудном окружении, среди соломы, бечевки, бензина, пристальных взглядов, глупых шуток и взмокших покупателей. Дом стоял с бессмысленно разинутым ртом, словно одряхлевший и подурневший болван. Мисс Трант обогнула толпу у входа и прошла к боковой двери, где в фургоны и телеги грузили ее родные столы, стулья и картины. Впервые за несколько месяцев она ясно ощутила, что ее жизнь изменилась, началась заново. Эти вещи казались мисс Трант неизменными и постоянными, как созвездия на небе, а теперь их спешно волокли прочь сквозь дорожную пыль. Они тоже начинали новую жизнь. Не успела мисс Трант дойти до двери, как слезы сдавили ей горло, и она пробежала мимо подметальщиков в пустую гостиную — то была самая красивая комната, гордость усадьбы. Там она спугнула преподобного Томаса Чиллингфорда, разглядывавшего через лупу деревянные панели на стенах.

От неожиданности он подскочил на месте.

— А, здравствуйте! Хотел как следует рассмотреть панели в этой комнате. Так и знал, что они отличаются от всех прочих. Только утром сказал об этом жене, представляете? Не то чтобы она сомневалась, просто ей это не очень интересно. — Он приблизил к мисс Трант свое румяное детское лицо и взволнованно проговорил: — У вас бледный вид, Элизабет. Вам, наверное, нелегко сейчас. Остались бы лучше дома, незачем вам сюда ходить, милая.

— Пожалуй, — уклончиво ответила мисс Трант. — Но я и так почти весь день просидела дома, да и переживаю совсем по другому поводу. — Она умолкла и натянуто улыбнулась.

— Вы как Дороти и вся современная молодежь, — сказал мистер Чиллингфорд. Отчего-то он всегда сравнивал ее со своей дочкой, хотя та была на десять лет младше. В его представлении Элизабет оставалась высокой бойкой школьницей, которая в один прекрасный день превратится в красивую женщину. Причиной тому было что-то незрелое, юношеское и бесполое в поведении и облике мисс Трант. — Да, вы как они, — продолжал он. — Думаете, чувств надо стыдиться. Потому они и вымирают, покидают наш мир. Но лично мне сдается, что мир без них лучше не станет. Ни капли, вы уж мне поверьте! Будет только хуже. Поэтому не стесняйтесь своих чувств, голубушка. — Он ласково погладил ее по плечу.

— Я не стесняюсь, просто говорю начистоту. Меня действительно волнует другое.