Бонсай: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я начинаю признавать, что единственное, для чего ты мне нужна, — лить воду и говорить то, что я не могу рассказать никому другому, не уронив своего достоинства. Ты белая стена с ушами. Стена, которую я купил. Пока мне не надоело воздвигать эту стену, между нами существует связь. Мы отличная пара. Каждую неделю у меня свидание со стеной. Однажды напишу в твою честь стихотворение, но только когда между нами все будет кончено. Стена — моя новая возлюбленная, моя новая любовь, такая гладкая, такая красивая в своей белизне. Совсем иного свойства, нежели Мона. Такая безмятежная, такая спокойная.

Мона была самым нервным человеком, какого я когда-либо встречал. Я люблю эту нервозность. Эту непрерывную дрожь, единственное, что осталось от нее. Она в воздухе, который я вдыхаю. Она — покалывание в груди, как густой сигаретный дым. Ее смерть наложила золотые оковы на мои лодыжки. Проше ускользнуть от жизни, чем от смерти.

Я не выношу звука собственного голоса. Приходится зарываться в работу. Заменять Мону другой одержимостью. Наконец я нашел верное слово: „одержимость“. Шарлотта, любимая. Спасибо, что ты побудила меня наговорить мои мысли и идеи на пленку, в качестве замены недостающим снам. Я лучше выражаю свои мысли, когда не отвлекаюсь на твое присутствие. Мне лучше удается выражать свои мысли при помощью техники, нежели в обществе другого человека. Может быть, я вовсе не из плоти и крови. Может, я мертвее Моны. Может быть, жизнь — иллюзия, ошибка мироздания».

«Я живу в изысканном доме. Белая мебель, винно-красные жалюзи. Вазы с желтыми яблоками, картины, купленные в те времена, когда известные художники были не такими известными. Все в стиле Моны. Почему я не переезжаю?

Я стыжусь самого себя. Меня захватило чувство неудовлетворенности. Жизнь моя не удовлетворяет запросам Моны. Ее требование разделить со мной жизнь поставило мне мат. Маленькая пластмассовая фигурка выжгла в моем сознании черную дыру. Каждый вечер я озаряю темноту светом десяти стеариновых свечей.

Возвращение к повседневным делам ознаменовало спад. Не знаю больше, почему стал полицейским. Я, собственно, хотел быть врачом или священником. Получить какую-нибудь профессию, чтобы помогать людям. Во время службы в армии пришли другие мысли, и я забыл о своих планах на будущее. Вошел во вкус товарищества, дисциплины, командной работы. И, демобилизовавшись, сразу подал документы в полицию. Мне показалось, это будет естественным продолжением военной службы. Только под грузом тяжелой работы я чувствую себя живым на все сто процентов. Но от этого организм изнашивается. Я вращаюсь в сточной канаве, на дне общества. Двигаюсь от одного кошмарного сценария к другому, среди документальных драм того рода, что захватывают сердце телезрителя и подчеркивают его собственное жизненное благополучие.

Большую часть суток я провожу в отделении. Живу, чтобы работать. Но не получаю больше радости от работы. Занят исключительно поиском правды о Моне. Одержим мыслью спасти ее. От чего? От себя самого? Я не продвигаюсь дальше. След заводит в тупик. Но когда я разворачиваю бинокль в обратном направлении, то вижу свет.

Наша свадьба в Мраморной церкви — мое лучшее воспоминание о Моне. Я нашел женщину, красивую, как фотомодель. Меня только что взяли на работу в уголовную полицию. Жизнь походила на лучезарную телевизионную рекламу. Я испытал настоящий прилив религиозных чувств, когда увидел ее, идущую к алтарю в кружевном белом платье, расшитом бутончиками роз. Ко мне в сопровождении священника приближалась Пресвятая Дева. Ее провинциальные родители боялись Копенгагена и не приняли участия в церемонии.

Я должен был, как ты понимаешь, Шарлотта, ужасно испугаться этой красоты, того, что содержание не соответствовало форме. Но воспоминание живо, как живо и почти религиозное чувство, вызванное этим величайшим событием в моей жизни. Обед в „Озерном павильоне“. Фейерверк на озерах. „Роллс-ройс“ отвез нас в „Сёлерёд кро“, где мы провели первую брачную ночь. Никто не может отнять у меня эту ночь. То, что было, не исчезнет. Я, возможно, слишком высоко возношусь в своем славословии церкви. Но я видел свет. Мы нуждаемся в обрядах, чтобы справиться с повседневностью.

Мне прекрасно известно, что ты скажешь: „Чувства активны. Сентиментальность — это пассивные, умерщвленные чувства“. Все душевное облекается в формулы твоим ограниченным набором норм, и люди безмерно умаляются. Почему же, будучи таким недовольным, я продолжаю ходить к тебе? Я стал зависим от тебя. Ты предоставляешь мне свободу говорить обо всем. И всегда остается небольшой остаток невысказанного. Невысказанное — морковка, за которой идет ослик. В невысказанном содержатся деньги. Большие деньги. Я это точно знаю: я переношу свою агрессию на тебя, вместо того чтобы направить ее на Мону. До встречи, Шарлотта».

«Я — мужчина во власти чувств. И чувства мои прежде всего связаны с эротикой. Я испытываю к женщине чувства в той степени, в какой она привлекает меня сексуально. Если не привлекает, то оставляет абсолютно холодным. Это прискорбно и хлопотно для меня самого. Я бы хотел, чтобы было иначе. Мне хотелось бы избежать всех тех неприятностей, к которым приводит разрыв отношений в тот момент, когда они достигли своей кульминации и находятся в процессе нисхождения с горных вершин. Тем глубже падение к полному безразличию.

Это как гром среди ясного неба. Взгляд вдруг останавливается на той или иной физической детали, оскорбляющей мои эстетические чувства. Как мог я раз за разом упускать из виду столь явный дефект, остается для меня загадкой. Эротическая очарованность превращает меня в слепца. Это может быть шепелявость или особенное упрямство, убивающее желание обладать этой женщиной. Как только недостаток обнаружен, назад пути нет. Я не могу продолжать эротические отношения.

Затем наступает ужасное время, когда отношения нужно прекратить. Фаза отвращения, во время которой во мне всплывает все самое худшее и процветает зло. Это продолжается от полугода до года. Чем больше женщина ко мне липнет, цепляется за меня, тем менее свободным я себя чувствую. Я не могу быть предметом не разделенной с моей стороны любви. Обзавожусь тайным номером телефона. Избегаю появляться в обычных местах. Прячусь, как закоренелый преступник. Все время чувствую присутствие женщины. На меня смотрят ее глаза, вокруг меня кружатся ее мысли. Все ее внимание направлено на меня.

Я больше не я. Мне хочется убрать ее с дороги. Мой мозг измышляет идеальное убийство. Мое отношение к этой женщине приобретает параноидальный характер. Я сравниваю ее с Моной. В моих глазах Мона никогда не была некрасивой. У нее не было недостатков. Она затмевала всех других женщин. И даже в смерти оставалась красивой.

Ты знаешь, я ни во что не верю. Я безбожник. Врата Божественного всегда были для меня закрыты. Если эта дверь когда-нибудь и открывалась, я прошел мимо, не заметив, что таится внутри. Начинаешь думать: а не живешь ли ты в своего рода помрачении рассудка? Не прячется ли за миром вещей сокрытый мир, тайна по ту сторону материального, которую мой хваленый интеллект не в состоянии познать? Может, я вытеснил духовное измерение и придал слишком большое значение чувствам и разуму, притом жестко разделяя сердце и мозг, который я, кстати сказать, в случае несчастья намереваюсь завещать чудесному новому миру науки вместе с прочими остатками кадавра. Смерть на дороге — всем нам приходится мириться с этим риском. Есть что-то прекрасное в том, чтобы продолжать жить в чужом теле. Мысль, что твое сердце бьется для другого, работает ради жизни другого. Что телу уготована иная судьба, нежели пойти на корм червям. Я готов смириться с потерей лучшего друга детства при мысли о возможности соединить смерть с любовью к ближнему.

Можешь относиться к этому как к жертвоприношению Моне. Упущенное при ее жизни хочу восполнить в смерти. Я не рассчитываю прожить больше пятидесяти лет. Не при моем образе жизни. Так что, полагаю, мои органы к тому времени еще будут на что-то годны. Не желаю окончить дни в доме престарелых, с негодным телом. Не хочу быть старым. Слишком для этого стыдлив.

Ничего не имею против пожилых людей. Я обожал свою бабушку. Она была оракулом моего детства. Просто слишком люблю свое тело, чтобы перенести его распад. Старое тело не может быть моим. Видя на улице старика, согбенного, с медленной, шаркающей походкой, едва передвигающего ноги, я воспринимаю его как существо совсем другого вида, из далекой мистической страны — страны стариков за пределами мира людей. Не представляю себя в старости. Не могу связать себя с упадком. Не хочу превратиться в старое прогнившее дерево или иссушенное растение на пути к старости и смерти.

Ты можешь сказать, что Мона решила проблему своего старения. Она, если это возможно, боялась старости больше меня. Сильнее всего в моих изменах ее мучило то, что избранницы были, как правило, лет на десять — пятнадцать моложе нее. Теперь она навсегда пребудет тридцатисемилетней красавицей. Даже когда моим любовницами стукнет по пятьдесят. В моих мечтах она уже стала мифом. Проснувшись, я не верю, что она мертва. Мона такая живая, что иногда мне кажется, будто она сейчас сидит в гостиной и слушает Второй клавирный концерт Брамса, как обычно, ближе к вечеру, перед тем как мы принимались готовить ужин. Она стала бессмертной. Могу сказать это и по-другому. Я больше не верю в смерть.

Пойми меня правильно. Я не стал спиритистом или мистиком. Просто пришлось осознать, что между небом и землей существует больше, нежели мне хотелось бы. Смерть Моны обогатила меня. Я чувствую: она умерла, чтобы дать мне новую жизнь. Открыла мне дверь в светлые покои смерти. Надеюсь, она знает, где бы ни находилась, что подарила мне самое дорогое, что только один человек может подарить другому, — свою жизнь.

Первое, что я вижу перед собой по утрам, и последнее, что вижу по вечерам, перед сном, — это Мона, лежащая в постели, с рассыпанными по подушке нежными волосами феи. Плечи обнажены. Руки лежат на одеяле. На ней ее любимые кольца. Тонкие руки. Пальцы длинные и узкие. Темно-синий лак. Она постелила белое белье из египетского хлопка. Лежит в белейших, мягчайших взбитых сливках. Сама белее сливок, белее, чем таблетки морфина, запитые бутылкой воды. Запеленута в тяжелую восковую белизну, поглощающую все цвета и гасящую весь свет.

Не могу вытеснить из сознания образ Моны. Она преследует меня везде. Я одержим мыслью поставить себя на ее место. Повторить ее самоубийство, до мельчайшей детали скопировать ее смерть и последовать за ней по другую сторону заходящего солнца. Моя одержимость смертью Моны заменила сексуальное желание. Мне приходится обуздывать себя, чтобы не последовать за ней, как раньше приходилось сдерживать возникающее при первом же взгляде желание проникнуть в красивую женщину.

В смерти Мона обрела то, чего более всего желала: я не смотрю на других женщин, она — единственная. Наконец для нее наступил долгожданный покой: нет ни малейшего повода для ревности. А она даже не может насладиться этим покоем. Это несправедливо. Жизнь и смерть сговорились против нас, Шарлотта. Разве мы это заслужили? За что нас наказывать? У меня есть ответ: нас наказывают за нашу слепоту. Спасибо, Шарлотта. Увидимся, как обычно, в среду вечером. Да, я зол на тебя, как был бы зол на Бога, если бы верил в Него».

«Нельзя жить, ни к кому не привязываясь. Словно душа вырабатывает чувства, которые без конца выделяются и проступают сквозь кожу вместе с потом и шлаками. У меня только ты, чтобы, как поту, дать выход моим чувствам. Ты мой единственный свидетель. Нищета?

Я прекрасно знал, что она это сделает. И ничего не предпринял, чтобы помешать самоубийству. Скорее подталкивал к тому, чтобы все закончилось. Она предупреждала меня не раз, что случится, если я не перестану изменять. Зная, что глубоко меня ранит. Как низко. За этими угрозами таилась жестокость. Когда она начинала расписывать сценарии своего самоубийства, я испытывал к ней ненависть, хотя сам проповедовал идею самоубийства. Но это же было в более философском, „камюистском“ смысле. Мона все понимала очень буквально. Абстрактное мышление у нее отсутствовало.

Я вновь переживаю эти годы, как фильм ужасов на экране кинотеатра. Словно это не я сам рассказываю тебе историю смерти Моны, а останки того, кто некогда был мною. Превратившись в безучастного зрителя, пересказывающего то, что я могу вспомнить из фильма своей жизни.

Я любил ее. С ума по ней сходил, хотя и встречался с другими. Мне ее всегда было мало. Она была для меня всем. Остальные — всего лишь сексуальные объекты. Я делал это ради нас, ради гармонии. Мона не понимала, что была моим „number one forever“. „Ты больной“, — говорила она, закуривая двадцать пятую сигарету. Не докурив одну, тянулась за другой. Доходило до сорока штук в день. А если бы она докурилась до рака легких, это тоже была бы моя вина? Сколько вины можно взвалить на плечи одного человека?

До и во время похорон я пребывал в эйфории. Я танцевал. Кружился, легкий, как перышко. Казалось, покинул золотую клетку любви. В день после похоронных торжеств золотая клетка превратилась в ужасную тюрьму. Я очутился в царстве мертвых вместе с Моной. Она затянула меня в могилу, чтобы никогда больше не отпускать. Я поцеловал смерть. Здесь фильм заканчивается. Вопрос в том, будет ли продолжение».

«Шарлотта, я храню наши отношения в тайне. Не потому, что не уважаю тебя и твою работу. Я чувствую: признание, что, кроме тебя, у меня нет никого, кому можно было бы поверить чувства, равносильно признанию своей несостоятельности. Что среди моих друзей или коллег нет ни одного, кому я доверял бы настолько, чтобы рассказать о Моне и о том, как изменило меня ее самоубийство.

Я ношу маску. Делаю вид, что испытываю самую нормальную скорбь по умершей возлюбленной. Я убедил всех, что внезапную смерть Моны вызвала остановка сердца. Это настолько же верно, насколько известное количество таблеток морфина ведет к остановке сердца. Но умолчание — мать лжи. Полуложь отделяет меня от остальных людей. Я навсегда буду изгнан на удаленную нейтральную полосу. Итак, фильм продолжается и после того, как киносеанс закончился, в реальной жизни.

Я не желаю выздоровления. Фильм о самоубийстве Моны — единственное, ради чего я живу. Это кульминация нашей любви. Крайнее последствие взаимной страсти. Я проигрываю его перед сном. Не плачу над ним, как плачу над фильмами, которые смотрю по телевизору. Позволяю картинам идти своим чередом и останавливаюсь на определенных деталях. Таких, например, как когда она после первой неудачной попытки сказала: „Я не сверхчеловек“. Признание в том, что она не может совершить самоубийство, если меня не будет рядом. То есть без моей помощи. Она просто не осмеливалась сделать это одна.