Бонсай: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

I

К Шарлотте

«Это успех. Жить — значит путешествовать. Я вернусь к тебе совершенно другим человеком, Шарлотта. В самолете мне пришло в голову остаться в Бангкоке. Изменить первоначальную цель путешествия. Затеряться в джунглях большого города, вместо того чтобы нырять у милых моему сердцу коралловых рифов, где я впервые увидел Мону, сидящую на камне, маленькую русалочку со сросшимися ногами. Больше свиданий под водой у меня не было. Мона отбросила рыбий хвост и вышла на берег. Мысль возникла, подобно вспышке света, мерцающей на внутренней стороне черепа над правым ухом. Я отправился в отель „Континенталь“. Мне нужен был покой, чтобы разработать новый план отдыха.

Честно признаю, что отправился в путь, дабы разыскать Мону. Ты скажешь: как Орфей, спустившийся в царство мертвых за своей возлюбленной Эвридикой. Но я обычный примитивный человек. Не полубог. Во мне глубины, как в куске темного картона. Если я в задумчивости вожу по бумаге ручкой, получаются какие-то черточки — вдоль и поперек, вроде проволочной сетки или решетки камеры. Четырехугольники и треугольники, накладываясь друг на друга, превращаются в звезды. И это лучшее, на что я способен. Ни тебе цветов, ни зверей, ни деревьев, ни лиц. Ни фигур, ни картин. Ни домов. Что рассказывают обо мне эти абсолютно безобразные каракули? Что у меня нет подсознания?

Разговоры об этом тебя раздражают. Во мне есть только мысли, кружащиеся подобно полосам тумана над черным морем. И ты начинаешь требовать, чтобы я серьезно относился к твоей работе, такой клиент тебе не нужен. И ежели я не верю в подсознание, ты меня прогонишь. Как мать прогоняет непослушное дитя. Священник — безбожника.

Я верю в существование подсознания. Просто эти подводные отсветы не проникли в мою голову. Нет никаких оврагов, глубоких расщелин. Ни мрачных сказок про троллей и гномов. Я пуст, абсолютно пуст. Сильная головная боль давит прямо на макушку, туда, где солнце прожигает черепную коробку. Это все, что мне досталось. Мы все по-разному устроены, Шарлотта. Люблю твое имя. Пробую его на вкус. Совершенно нейтрально, конечно. Ты для меня не являешься объектом чувств. Ты — стена с трещинами в пористом камне, которая впитывает дождевую воду и штормовые ветры, впитывает солнце и снег и превращает погоду в мифы. Я Одиссей? Я Никто? Всегда отвечаю на свои собственные вопросы: я — Никто. Продукт пустых мыслей, разрозненных фраз и слов. Слова льются из меня водопадом. Но мой голос ниоткуда не исходит. Это „ниоткуда“ — мое проклятие.

Моя униформа есть моя личность, сняв ее, я снова Никто. Мужчина, который лишился любимой и сам исчез. Мужчина, который убил. Ты скажешь: представь, что побывал на войне и страдаешь от контузии. Что все время возвращаешься к ужасным картинам, изолирующим тебя от людей, превращающим в чужака. Прекрасно тебя понимаю. Но это вымысел, хитрая метафора. В моем сознании нет картин. Моя жена, лежащая на кровати, ее тело, полное таблеток морфина, — это факт, а не картина. В моем сознании нет картин, кроме тех, что я вижу на экране телевизора и в темноте кинозала. Я не могу читать книги. Буквы и слова на белой бумаге не рождают смыслов. Нет никаких картин.

В инструкциях и справочниках я понимаю каждое слово, потому что там есть технические чертежи и диаграммы. Я разбираюсь в пистолетах. Отлично справляюсь с работой. Обладаю чувством корпоративности. Дисциплинирован, уравновешен. Умею ориентироваться в ситуации — важнейшее качество для хорошего руководителя. Черт возьми, Шарлотта! С точки зрения психологии мой случай безнадежен. Моя великолепная способность действовать и есть моя болезнь. Но я продолжаю действовать. Мне не дано сломаться. Не знаю, как ведут себя сумасшедшие. Врата безумия закрыты для меня, как и врата Господа. Чашка черного кофе и сигарета — мой ежедневный ритуал, но они не открывают никаких врат.

Три дня я безвылазно просидел в отеле „Континенталь“. Ждал, что мои мечты, мое желание, чтобы она жила, станут плотью и кровью, дух материализуется. Ты недовольна тем, что из-за снотворного у меня теперь не бывает сновидений. Это затрудняет и тормозит твою работу. Но однажды ночью в „Континентале“ я видел сон. Мне привиделась Мона. Одетая в зеленый плащ, такая близкая и настоящая, я бы мог до нее дотронуться, почувствовать ее тело сквозь холодный гладкий винил. Касаясь другого человека, я становлюсь более нормальным. Элементарно, Ватсон. Долгожданное свидание двух любящих ставит все на свои места.

Я последовал за ней, прочь из отеля. Зачем нам чужие города? Чтобы обрести своих любимых. Любят только раз в жизни. Все остальное — реконструкции, суррогат той единственной любви. Счастлив тот, кто встречает любовь на склоне лет.

Я следовал за нею в неоновой ночи. По узким переулкам, по широким бульварам Бангкока. Наконец она зашла в старый узкий деревянный дом, теснящийся между двумя новостройками. Дверь оставила открытой. Я поднялся вслед за ней по крутой лестнице, ведущей на крышу, в зимний сад со стеклянным потолком в виде купола, как в ботаническом исследовательском центре. Она сидела на железной скамье среди тропических растений. В белом бумажном платье, босиком. Я сел рядом. Она приветливо кивнула и чуть подвинулась, чтобы дать мне место. Я почувствовал огромную благодарность за то, что мне предоставили шанс все исправить, как в доброй сказке.

В руке у нее была маленькая зеленая пластмассовая фигурка. Она посмотрела на фигурку и заговорила чужим голосом, который сначала испугал меня, но я быстро привык к нему. Ее новое состояние высокой духовности в оторванности от материальной субстанции давало мне ощущение невесомости.

Луч света проник сквозь сводчатую конструкцию, осветил ее выбритую макушку, тут же исчез и появился из ее красного, пухлого рта, превратившись в тонкую нить, с которой, словно влажные жемчужины, свисали слова. Ее голос был свободен от тела.

„Я выпила зеленый яд ревности. Выпила смерть еще в первый раз, когда ты изменил мне. Я проглотила свою злость. Она росла в моем теле. Стала спрутом о двенадцати щупальцах. Охваченным дико разрастающейся яростью и в то же время стыдящимся своего неестественного размера, который огромной тяжестью давил на маленькую наивную девочку. На нее, незнакомую с жестокостью.

Я занималась исключительно мелкими повседневными делами: домашним хозяйством и работой в проектном бюро. Думала, архитектура определяет человеческую жизнь, потому что она определяла мою. Монументальные строения могли превратить меня в зверя или в другого человека: исторические дворцы могли сделать жалкой маленькой рабыней или услужливой горничной. Соборы и храмы — безумной монахиней, припавшей к каменному полу под гнетом обета молчания. В тени здания парламента я становилась законопослушным гражданином и отражалась в божественных небоскребах Нью-Йорка, пока не превращалась в точную копию Элизабет Тейлор, и раздавала тысячи автографов во время нашего свадебного путешествия в преступную Валхаллу, а ты был рядом со мной, вроде полицейского, который вечерами смотрит „Хилл-стрит“ и записывает все 1034 серии для своей видеотеки.

Ты был со мной в катастрофе архитектурных ландшафтов, и я выбрала функциональную двухэтажную квартиру, которую оплатили мои „простые“ родители. Кроме денег, им нечего было мне дать. Больше они ни на что не годились.

Их роль была сыграна, их ценности разрушены. Ни от кого я не была дальше, чем от этих двоих, связавших меня узами крови.

Они не осмеливались приходить в нашу странную, изысканную квартиру с бледными пробковыми полами, стальными оконными рамами и островком мебели в гигантской кухне. С момента рождения они испытывали ужас перед своей единственной дочерью, в возрасте двадцати двух лет вышедшей замуж за двадцатишестилетнего полицейского из буржуазно-академических кругов. Более чудовищного коктейля и придумать было нельзя для их пугливых патриархальных умов, где каждый знал свое место: те великие, наверху, и мы, малые, внизу, были хорошими, а все эти лакеи в промежутке — чудовищными порождениями истории.

В качестве свадебного подарка они прислали нам ящик куриных потрошков. Мой отец получил госпособие на развитие бизнеса — в третий и самый последний раз — и занялся разведением птицы, а точнее, кур. Я сочувствовала ему. Потому что он всегда отождествлял себя со страдающими животными. Возможно, он выбрал кур, чтобы жизнь небольшой стаи избранных особей стала терпимей благодаря его заботам.

Мои родители ни разу не побывали в квартире, которую подарили мне, единственной наследнице „госимущества“: пособия на развитие бизнеса в период их экономического падения и превращения из владельца вагончика и работающей совместно с ним супруги в двух безработных. Уже не „простые люди“, а маргиналы. Все относительно. В одну реку нельзя войти дважды.

Вместо родителей-маргиналов с низким социальным статусом к нам приходили куклы Барби с высоким статусом, а ты любил быть Кеном в униформе. Пришла одна, пришла другая, третья, четвертая кукла-малышка. Кровать не пустовала.

Я покупала Барби. Выкалывала им глаза. Отрывала руки и ноги. Таким жестоким был зеленый яд ревности. Таким жестоким было молчание, которое, как ни в чем не бывало, со сладкой улыбкой на устах собирало ужин. Я цеплялась за хозяйство и поваренные книги. Холила повседневность. Появились маленькие диванные подушки из шелка. В ящиках комода благоухала лаванда. В этой галерейке женщин был один приятный момент — твоя популярность. Я предложила пригласить их на обед. Каждой нашлось бы место за столом. Но игра уже кончилась. Модные шлюхи пропали. Стали привидениями, исчезли с первыми лучами солнца, пролившими слабенький серый свет на улицу Финсенсвай.

Квартира, в которой нас до того было шестеро или более — я потеряла счет куклам, — оказалась слишком большой для двоих. Тени порождали расстояния. Мы перекрикивались и убегали, наполняя залы эхом. „Мы, двое детей, по-прежнему любим друг друга“, — повторял ты мне каждый раз, когда я, погружаясь в детали, забывала о главном.

Любовь и страх стали оборотными сторонами одной и той же медали. Две маски, точные копии одна другой. Смертельная смесь, делавшая мои шаги неловкими и неуверенными. Я двигалась в безвоздушном пространстве, как астронавт на Луне. Спотыкалась на каждом шагу. Полы больше были не полами, но толстым слоем пыли на пересеченной местности. Вещи все время менялись. Шторы становились пламенем, мебель — редкими животными, ножи и вилки — оружием.

Здесь, за утренним столом, ты поведал мне, что любишь наблюдать за женщинами, которые действуют так, будто контролируют себя и контролируют ситуацию. Это самое прекрасное из известных тебе зрелищ: женщины в действии. Я кивала и улыбалась. Маска приходила в действие. Но за маской шла мировая война. Вещи никогда больше не станут прежними. Процесс продолжался. Шторы лежали под окном маленькими кучками пепла. Мебель стала окаменелостями в доисторическом музее. Ножи и вилки переплавлены в кандалы. А Барби были всего лишь маскировкой для еще большего обмана: решающей битвы против моей женской души.

Мы жили в новое время, свобода была наивысшим законом. Два самостоятельных индивида, у каждого свои интересы, свои друзья. Не связанные святостью брака, как мои верные долгу патриархальные родители в своем шалаше. И по ночам мы встречались нечасто. Каждый спал в своей комнате, дабы не мешать утренним сборам другого. Ванных в двухэтажной квартире тоже было две. Большая — твоя, маленькая — моя. Как и положено. В разделенной гармонии и общем уважении к свободному развитию индивида. Я наслаждалась одинокими утрами — великим символом свободы, дизайнерами которой мы стали.

Однажды поздним осенним вечером, когда черные тучи затянули звездное небо, ты пошел прогуляться. Всего лишь небольшая прогулка по грязным улицам. Такой невинный вечерний променад, в то время как я ложилась спать, довольная своей превосходной, упорядоченной жизнью. „Да, милый, желаю тебе хорошей прогулки. На ходу прекрасно думается. А нам, людям, необходимо много думать“. Целовать меня на прощание было необязательно. Мы же знали, что любим друг друга. И не нуждались в дешевых доказательствах любви. Никаких сентиментальных объятий к безмолвном интерьере, нашем общем детище.

Ты вышел к темноту. Я погасила свет и легла, дабы забыться младенческим сном на узкой заколдованной кровати. Моя ошибка была в том, что я ходила во сне. И не догадывалась об этих своих походах, пока однажды ты в своей обычной мягкой, покровительственной манере не разбудил меня, шедшую по пробковому полу столовой. Ты поздно ложился и всегда вставал раньше. Я проснулась оттого, что твой палец сильно ткнул меня между ребер. Хотела бы я проснуться в другом мире, по другую сторону земли. В красивом мирном месте вблизи какой-нибудь звезды. Ты проводил меня до моей земной кровати и запихнул мое неземное желание под пробковые полы. Теперь ты мог уйти и продолжить ночные экзерсисы одинокого духа.

В этот осенний вечер, выхваченный мною из длинного ряда одиноких супружеских ночей, я шла во сне через безвоздушное пространство нашей квартиры, как охранник на дежурстве. Внезапно остановившись, открыла глаза, и свет упал на твою пустую, нетронутую постель. Я не легла. Скрючилась в кресле и ждала тебя, а кровь стыла в жилах, и утро приближалось со скоростью улитки. Поднялся шторм. Дождь хлестал в окна. Вполне подходящая мрачная погодка для одиноких мужских прогулок по пустынным улицам, на которых больше не убирают мусор. Тем чище, тем гигиеничней кажется пространство за закрытыми дверями, с оплаченной два раза в неделю уборкой. Молчание мобильного телефона тикало в кармане моего халата. Кресло было — сама красота. Более скульптура, нежели мебель, как и предписано модой. Мода — одно из многих лиц смерти. Я сидела на коленях у смерти и позволяла жизни идти своей дорогой в сторону кладбища.

В семь ты появился в дверях с утренней выпечкой и соком. Здоровый дух в здоровом теле. „Где ты был ночью?“ — „В своей постели“. — „Но она была пуста“. — „Ты за мной шпионишь?“ — сказала ты. Это был наитягчайший из всех мыслимых в свободном браке смертных грехов. Нижайшая из низостей. „Я просто ходила во сне“, — сказала я своим робким, „низкостатусным“ голосом. „Иди спать. Мне надо на работу. У меня на тебя нет времени“, — произнес ты. Слова пали на бессловесный камень. Я впала в немилость.

Прошло две недели, прежде чем я снова приблизилась к тебе: спросить, чем ты занимался той ночью, когда отрицал, будто покидал свою пустую кровать. Я не ждала ничего, кроме новой лжи. Но ты начал рассказывать о том, как предавался излишествам в казино „Копенгаген“, где все твое внимание было сосредоточено на вращающейся глотке рулетки и металлическом шарике, весело подскакивающем на воронкообразной поверхности. Все твое сознание съежилось до размеров этого шарика. Ты поставил на черное и выиграл. В качестве доказательства в воздух полетели нежно-розовые тысячекроновые купюры, мне было позволено собрать их с пола, одну за другой. Жажда денег стала суррогатом сексуального желания.