Бонсай: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Может, ты не веришь в то, что я люблю тебя? — Мама крепко сжала ее руку.

— Нет, мама, это доказано.

— Как это, фрекен книжный червь?

— Это начертано в звездах.

Она спокойно села на колени затворника и стала ждать доказательств собственного существования. Он погладил ее по голове и расправил юбочку. Мама учила, что, если говоришь «А», нужно сказать и «Б». Он положил ей руку на колено и погладил своей холодной рукой капитана Крюка. Она решила, что если волосы были «А», то колено — это «Б». «Б» было долгим. И затем ему захотелось поцеловать ее в шею. Но мама не упоминала никакого «В».

Нина приступила к переговорам. Если он переведет для нее пятнадцать латинских строк, то сможет поцеловать. Затворник согласился. Затем предложил целую страницу за то, чтобы сунуть ей руку под юбку. Она хотела две страницы. Затворник опять согласился, и Нина сделала еще один шаг на пути в «Метаморфозы» Овидия.

Она спросила, что значит «метаморфозы». Он объяснил: это значит превращение. То есть полное изменение, переход из одного состояния в другое, так что форма первого состояния изменяется в нечто иное, например, цветок становится женщиной. Из его обстоятельных разъяснений она поняла, что речь идет о необыкновенной красоте, и сказала, что хочет быть метаморфозой и они вполне могут продолжить переговоры по поводу ее посвящения в латинские стихи.

Лес, не записанный в книгах и потому не могущий быть одиннадцатой заповедью, пришел в кухню. Заросли джунглей и вечерняя тишина окружили их. Затворник прихлебывал холодный кофе. Его дряблые щеки шлепали вокруг беззубого рта. Он грыз сухую корочку белого хлеба, найденную на полу. Настоящая прогулка по лесу. Она всегда мечтала, что мама возьмет ее с собой на такую прогулку, расстелет подстилку, достанет газировку. Больше всего она думала о маме, которая потеряла лучшего друга, затворника, и с этого момента во всем мире у нее не было никого, кроме Нины.

Тишина в магазинчиках, куда она заходила по поручению матери, встречала ее пристальным взглядом своего единственного глаза. Слова приветствия повисали в пустоте. Нина невидимо, незамечаемо присутствовала в хлебной или мясной лавке, пока оттуда не уходил последний покупатель. Долго стояла, глядя в пол, не осмеливаясь сказать, зачем пришла. А когда наконец открывала рот и, запинаясь, выговаривала: «Фунт фаршу» или «Белый хлеб», голос ее был так тих и робок, что приходилось повторять раз по семь или восемь, прежде чем продавец понимал ее и наконец-то удосуживался обслужить. Она чувствовала, как язвительная ухмылка продавца заползает под кожу и яд проникает в тело, подобно крюкам, на которые вешают туши забитых животных. Но это ее не трогало, она ведь ни во что себя не ставила. Ничто ее не задевало, так мало она себя ценила. Ни отвернувшиеся лица, ни откровенные усмешки. Она уходила с печалью, имени которой не знала. Печаль была ее каиновой печатью. Она облекала ее в мерзость, очерчивала круг и превращала в чудовище.

Ее первая любовь вызвала негодование у матери мальчика, по причине дурной славы Нины, суть которой таинственным образом от нее ускользала. Та уходила из дома всякий раз, когда приходила Нина, и в конце концов предъявила ультиматум: «Или я, или она».

Весь день перед его выпускным они лежали на пляже, глядя друг другу в глаза. Плавали до третьей отмели и обратно. Обсыхали на солнышке и мазали друг друга кремом «Нивея». Она с нетерпением ждала бала, хотела надеть новое летнее платье из легкой ткани в красный горошек, которую выбрала, потому что красное с белым подходит к его гимназической шапочке.

Они уже собирали в ее соломенную сумку полотенца и прочую пляжную утварь, чтобы вернуться домой пораньше, задолго до начала великого события, когда он сообщил, что мама поставила его перед выбором: если Нина придет на праздник, она уйдет из дома. И пусть он сам выбирает. Мальчик выбрал маму. А что ему оставалось? Мама ведь дается на всю жизнь, а девушка — краткая радость, которую можно заменить новой.

Около полуночи, когда Нина уже была в кровати, он пришел к ее дому и кинул камешек в открытое окно. Ее разбудил глухой, тяжелый звук удара: на полу, как кулак из враждебного мира, лежал камень. Нина встала и подошла к окну. Летом она не надевала ночную рубашку — преступление, тайну которого бережно хранила. Спросонья забыв об одежде, она показалась перед ним в чем мать родила, подбросив таким образом дров в костер инквизиции.

Он приложил руки ко рту и крикнул, что мать легла спать и Нине можно прийти. Гордость не позволила ей довольствоваться жалкими остатками. Он продолжал докучать, выл, как мартовский кот. Но она твердо стояла на своем. Потом, когда мальчик сел на велик и укатил на свой осиротевший праздник, Нина пожалела, что не поехала с ним. Она пошла в спальню к родителям и спросила маму, правильно ли поступила, оставшись дома. Та ответила: да, раз его мать сказала «я или она», на праздник ходить не стоит.

Через несколько месяцев после этого события одна юная домохозяйка, мать двоих детей, в приступе острого психоза выбежала голышом на единственную в городе улицу, после чего ее заперли в ближайшей психиатрической клинике. Нину сделали козлом отпущения и обвинили в том, что это она, подав дурной пример, заставила бедняжку выставить свою болезнь на всеобщее обозрение.

Слухи о распутной привычке Нины распустил злой язык матери того самого выпускника. Она обратила на себя ненависть его матери. Проглотила эту ненависть, прожевала и переварила ее, истребив из сознания. Хорошая актриса, она умела делать хорошую мину при плохой игре. Насмешки и издевки отскакивали от нее, и она шла дальше с надменным лицом, говоря про себя: «Только я решаю, можно ли меня ранить, смогут ли ядовитые стрелы причинить мне боль. Если я решу, что стрелы боли не причиняют, они сломаются и не достигнут цели. Я поднимусь из грязи подобно птице феникс. Я неприкосновенна, недостижима».

И все же ей дорогого стоило выйти на улицу, отдать себя на растерзание львам, покинуть надежный родительский кров, где мама бегала и причитала, будто больная курица: «Ты такая хорошая, такая хорошая». Она ведь знала, что происходит между Ниной и городом, что Нине отвели роль коммунальной кухни, где тарелки бьют ради сохранения душевного равновесия, ради того, чтобы направить агрессию не на семью, а на бездушные вещи.

Она и была такой бездушной вещью, белой тарелкой, в которую стреляют, чтобы звук бьющегося фарфора снял напряжение будней. Или это всего лишь фаянс? Не имеет значения. Быть мишенью лучше, чем жить белой тарелкой, на которой никогда не лежали ни мясо, ни соус, ни картофель. Какой стыд прямо на фабрике оказаться отбракованной и отправиться на бой, не успев выполнить свое предназначение: послужить на тайной вечере. Сервис — наше имя, белых, в синий цветочек служек.

О, снова стать тарелкой, а не тысячей осколков. Получить вторую попытку. Но нет никакого второго раза. Жизнь — не генеральная репетиция. Надо ловить каждый момент. Использовать шанс, который тебе дан, со всеми твоими фабричными дефектами.

Каждый раз, уезжая из дому после выходных, братья говорят: «Пожалуйста, будь поласковей с папой и мамой». И конечно, у них есть на то причина. Однако причину эту Нина не знает. Она полагает, что дело в ее трудном характере. В молчаливости, омрачающей атмосферу в доме. Затворничестве в комнате, выкрашенной зеленой клеевой краской. В неприятии обоев в цветочек. Свисающих на спину волосах. Брюках в крупную клетку и исландских свитерах. Ночных вылазках в ближайший город и возвращении рано утром на такси: шофера она просит подождать, а сама поднимается в родительскую спальню, будит отца и требует у него денег, невозможную сумму, если учесть, что семья еле-еле концы с концами сводит. В «Мартини» из лавки, владелец которой оповещает всех на свете о том, что семнадцатилетняя девица выпивает бутылку красной дряни за день. Синий лак для ногтей говорит о том же — об испорченности. Подобное просто невозможно в порядочном обществе. В красивой и аккуратной сельской идиллии нет места отклонениям.

Бедные родители, совершенно не справляются с девчонкой, правда они так поздно родили дочку, прошло четырнадцать лет после появления младшего сына… Так что и сами они, наверное, немного того… Чересчур эмоционально друг к другу относятся с точки зрения общепринятых правил приличия. Ей, например, может взбрести в голову погладить его по щеке в присутствии посторонних. А он страстно провожает ее взглядом, когда она проходит по магазину. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Что посеешь, то и пожнешь. А дочка не пойми с кем путается в местных кабаках. Запятнала себя, скатилась на дно общества. Нет чтобы дышать свежим деревенским воздухом, радоваться засеянным полям и урожаю в амбарах. Бесконечной смене времен года, песне жаворонка и свисту скворца весенним утром. Перелетным птицам в высоком и ясном осеннем небе.

Вот чем должна довольствоваться юная девица, хотя она и засиделась под родительской крышей и ум у нее скоро из ушей полезет. А все учеба, из-за нее характер такой слабый, все это чтение. Пошла бы лучше поучилась делать что-нибудь полезное руками. В ее-то возрасте в школу ходить — да это все равно что лодыря гонять. Молодежи надо учиться работать. Потому что благодаря труду у человека появляется стержень, труд создает добропорядочных граждан, мужчин и женщин, которые знают свое место и предназначение.

Бедные родители не справляются с дочерью. Не могут удержать ее дома, где следовало бы находиться юной девице после наступления темноты. Змею на груди пригрели. Совершенно беспомощны перед ее отвратительным поведением. Чем больше она выделывается, тем они униженнее и боязливее. Холят на цыпочках в собственном доме. Мать едва осмеливается позвать ее к ужину, боится прервать занятия девчонки. Стучится и ждет за дверью, пока эта нахалка не пригласит ее войти. Сидит над своими книгами спиной к матери, а та с порога смущенно докладывает, что ужин на столе. И тихонечко вниз по лестнице.

Родители уже за столом сидят-едят, и тут девчонка наконец милостиво показывается. Сидит, ковыряет в тарелке, и слова не вытянешь, если только попросит соли или блюдо с сардельками. Родителей за дерьмо считает. Уф, даже слышать о таком больно. Что родителями так вот помыкают. Ей бы врезать как следует и отправить в заведение для заблудших юных особ. Да разве ж можно, чтобы мирная общественность сидела, сложа руки, словно собрание китайских болванчиков, и глядя на то, как издеваются над хорошими, любящими родителями. Просто возмутительно. Не разговаривать с родителями. Отмалчиваться. На что это похоже, так неприлично обходиться с родителями? И оттого только, что она слишком уж долго ходит в школу. Школа для детей, а не для взрослых, которые давным-давно вышли из конфирмационного возраста.

В дом заявилась депутация из трех женщин и одного мужчины. Правление Союза владельцев торговых предприятий, членом которого был и отец, поскольку держал магазинчик и снабжал маленькое сообщество журналами, сигаретами, пленками «кодак» и прежде всего лотерейными билетами, предоставляя таким образом гражданам города возможность участвовать в еженедельной государственной лотерее. Честной и чистой игре, не имеющей ничего общего с мерзким покером и другими азартными играми. С человеком, приобщившим город к Государственной лотерее, не смеет грубо обращаться несовершеннолетняя дочь, живущая за счет родителей и возжелавшая гимназического аттестата. Она — пятно гнили на свежем краснощеком яблоке общества. Ее следует изолировать от здоровых яблок. Порядочным-то людям хорошо известно, что гниль имеет свойство распространяться. Если хоть одно гнилое яблоко очутится в ящике, то вскоре весь ящик можно выкинуть на помойку. Или в корыто свиньям, которые лакомятся гнилыми яблоками, как конфетами. Но одно дело — свиньи, другое — люди. Различие — в нравственности и приличиях. Эти прекрасные граждане — приличные люди, чрезвычайно внимательные к недостаткам и порокам своих ближних. И совесть побуждает их прийти на помощь попавшим в беду родителям. Дабы поднять из бездны, куда те упали. Сброшенные испорченной дочкой. Поговаривают, она еще и шлюха.

Четверо самозваных спасателей рассаживаются вокруг обеденного стола, на который хозяйка поставила кофе и пирог. Они пришли вроде как обсудить срочные дела, касающиеся будущей деятельности Союза владельцев торговых предприятий. Мать снует туда-сюда между гостиной и кухней, ухаживает за гостями. Ее просят присесть за стол, поскольку дело касается всех. Она устраивается на краешке стула, разглаживает фартук, посредине которого красуется жирное пятно. Еще один знак, что все не так, как следует. Толстая жена бакалейщика излагает от лица пришедших суть дела: история с их дочерью, перевернувшей весь город с ног на голову и дурно влияющей на жителей, так дальше продолжаться не может. Ее следует удалить, дабы изгнать из города заразу.

— Но как такая маленькая девочка может иметь столь большое значение? — робко возражает отец. Мать мертвенно-бледна. Смотрит прямо, губы сжаты. Разливающийся по телу гнев парализует ее. Кофе больше не предлагают. И блюдо с пирогом не отправляют по кругу. Она на стороне дочери. Никому не дозволено покушаться. Им ее не сломить. Она слышит голос отца, извиняющегося за поведение дочери, и крепче сжимает губы. Ведет себя так, словно ее здесь нет. Она выше их, проникших в ее гостиную, чтобы сеять разрушение. Эти люди называют ее дочь дьявольским отродьем, но они сами дьяволы, ими правит зло. Она всегда верила в добро в людях и во власть добра. И не желает знаться со злом.

С их приходом фундамент ее жизни рассыпался в прах. Остались одни руины. Но гнев, нарастающий в теле, возведет новую опору. Башню еще выше, замок еще прекрасней. В самом унижении, которому ее подвергли эти толстокожие упрямцы, она чувствует освобождение. Они из числа их знакомых. Пришли в дом, были свидетелями вызывающего поведения их дочери по отношению к родителям. Видели ее позорную одежду, длинные растрепанные волосы, по которым давно плачут ножницы. К тому же эти упорные слухи, распространяемые соседями. Слухи о ночных оргиях, слишком ужасные, чтобы говорить о них громко, такое можно передавать лишь шепотом.

Мать слышит, как отец заканчивает свои невнятные извинения: «Мы с ней поговорим». Неприветливые гости кивают как по команде и встают. «Мы надеемся, что вы с этим разберетесь», — говорит заведующая винным магазином «Татоль». Она сама — объект сплетен. Живет одна после неудачного раннего брака. А одинокие женщины — угроза сексуальному спокойствию городка. Ей удается избежать остракизма, став во главе стражей нравственности. Она прячется за своим возмущением, как за стенами непобедимого Форт-Нокса. Всегда в воинственном настроении, готовая напасть как на виновных, так и на невинных. А в глубине этой горы мяса сидит и плачет маленькая измученная девочка. Ее тихий плач любой ценой надо заглушить, толкая других в бездну отречения.

Гости друг за другом выходят за дверь. Последним — бакалейщик. Он оборачивается и говорит, что они будут следить за развитием событий. Присматривать за семьей. В доме он не проронил ни слова. Тем выразительнее этот прощальный салют. Родители и неуправляемая девчонка теперь находятся под своеобразным домашним арестом.