Перечитывая собственный текст, — до, во время и после каждого семинара, — я всякий раз замечал, сколь сильно изменилась научная проблематика. С момента публикации первого издания книги прошло всего семь лет, и во время своей инаугурационной лекции в Дареме я уже не мог не отметить три главных направления в новозаветных исследованиях, которые заявили о себе за это время[47]. Данные направления отражают серьезные сдвиги в дисциплине, и на них можно наглядно видеть перемены в точке зрения и интересах[48].
Когда я заканчивал работу над первым изданием, начинала зарождаться новая волна социологических исследований (особенно в трудах Герда Тайсена)[49]. Уже в то время я был убежден в ее значимости и излишне оптимистично заявил в предисловии, что надеюсь и сам включить в "Единство и многообразие" социологический аспект. (Должен признаться, что важность этого аспекта я осознал, уже заканчивая работу над рукописью.) С тех пор волна социологического интереса набрала силу[50], и, если бы я взялся обстоятельно перерабатывать "Единство и многообразие", мне пришлось бы переделать большую часть материала сильнее, чем я это сделал сейчас. Это особенно сказалось бы на части II, поскольку некоторые течения, рассматриваемые в ней, в социологическом плане многогранны. За неимением лучшего я просто расставил в нескольких местах указания относительно того, что при более широком (в том числе социологическом) подходе потребовалось бы вносить изменения.
Далее. "Единство и многообразие" было опубликовано в тот же год и тем же издательством, что и книга Эда Сандерса "Павел и палестинский иудаизм"[51]. Работа Сандерса обозначила решающий сдвиг, переоценку взаимоотношений первохристиан с иудаизмом, частью которого они были. К такой переоценке привели, в частности, следующие факторы: ужас перед Холокостом, растущее осознание долгой истории христианского антисемитизма, находка кумранских рукописей, труды Джекоба Ньюзнера по раввинистическим традициям[52] и возрождение интереса к так называемой межзаветной литературе иудейских псевдоэпиграфов[53]. В результате исследователи смогли новыми глазами взглянуть на иудейство Иисуса и развернули то, что некоторые именуют "третьим поиском исторического Иисуса"[54]. Кроме того, переоценка повлекла за собой жаркие дебаты о Павле и законе, в которых мне посчастливилось участвовать[55]. Перечтя некоторые куски "Единства и многообразия", я осознал, сколь "досандерсовскими" были некоторые мои характеристики Иисуса и закона. Тут действительно пришлось внести изменения, пусть даже малые.
Третье из новых актуальных направлений связано с тем, что кратко можно назвать "литературной критикой"[56]. Я признаю ее значимость для герменевтического поиска смысла в новозаветных текстах, но считаю, что включать ее в книгу гораздо менее необходимо, чем предыдущих два направления. Дело в том, что литературная критика старается освободить новозаветные тексты от узких и подчас банальных забот исторического исследования. Между тем в "Единстве и многообразии" я преследую именно исторические цели, как ясно видно из подзаголовка — Исследование природы первоначального христианства. Хотя обычно историку не уйти от вопросов жанра и литературной формы, на сей раз, как ни странно, эти вопросы мало актуальны (основное исключение — глава "Апокалиптическое христианство"). Несмотря на то что жанровое многообразие — одна из важных составляющих новозаветного многообразия, в данной книге меня больше интересовали не столько те или иные конкретные документы, сколько то, какие общие темы, верования, обычаи и направления объединяют разные документы. Соответственно ввиду ограниченности места я вынужден предоставить другим ученым разработку этого аспекта единства и многообразия.
Если проблематика сильно изменилась и если обстоятельная переработка книги невозможна, стоит ли вообще браться за дело? Этот вопрос мы серьезно рассматривали на нашем семинаре. Ответ, однако, был твердым и однозначным: второе издание желательно, и работа над ним необходима. Основные причины состоят в следующем.
Начнем с чисто практического соображения: немецкое издание было почти готово. Было бы очень жаль, окажись оно всего лишь переводом устаревшей версии 1977 г. И даже если бы английские издатели сочли трудным вносить в текст изменения, с немецким изданием дело обстояло куда проще: текст еще не был набран в типографии. Между тем мне не хотелось, чтобы немецкое и английские издания сильно отличались друг от друга. Напрашивался выход: внести минимальные исправления там, где это необходимо и возможно, сохранив английскую пагинацию. Рассматривая каждую главу после обсуждения ее на семинаре, я с облегчением обнаружил, что даже в условиях подобных ограничений могу сделать все существенные и большинство желательных исправлений.
Второе. Первоначальная версия "Единства и многообразия" отчасти устарела, но далеко не в такой степени, чтобы вовсе утратить ценность. Вопросы и темы, рассмотренные в части I, а также течения, проанализированные в части II, сохраняют актуальность для любого исследования первохристианства. Сводить всю новозаветную науку к вышеуказанным трем направлениям значило бы оказать ей дурную услугу. Материал, который я рассматриваю в последующих главах, содержит много непреходящего, а потому дебаты последних двенадцати лет не умаляют его значимость. По–моему, я подал факты в достаточно компактном виде, так что в результате получилось одно из наиболее полезных введений в проблематику и множество отправных точек для дискуссии и дальнейшего изучения этих тем и направлений. Надеюсь, что книга поможет читателям взглянуть на Новый Завет и первохристианство в новом свете, поможет лучше его понять, — и, если даремские семинары хоть сколько‑нибудь показательны, даст свежий стимул для новозаветников самого разного профиля. И если с помощью минимальной переработки эту ценность удастся увеличить (убрав наиболее устаревшие куски и добавив современную библиографию), то книга сможет пригодиться еще одному поколению исследователей Нового Завета.
Третье. Превыше всего важность темы — единство в многообразии. Моей основной целью было не создать углубленное пособие по Новому Завету, а проанализировать историческую реальность христианства I в. и христианства новозаветных документов, исследовать историческое и богословское взаимодействие между их единством и многообразием. Еще до выхода в свет первого издания я восемь лет жил с этой проблемой: дискутировал, преподавал, думал, делал письменные заметки. И я все более и более убеждался: в христианском единстве многообразие играло положительную роль[57]. В последующие двенадцать лет этот момент постепенно становился для меня все более и более важным: я все яснее и яснее сознавал, что христианское единство невозможно без многообразия, что без достаточного многообразия христианское единство будет (до ереси) узким и вытеснит некоторые формы жизни в Духе и некоторые выражения благодати Божьей во Христе; что без многообразия видов и функций христианское единство будет смехотворно однобоким и карикатурным, как тело, состоящее только из одного глаза или одного уха (1 Кор 12:17–20).
Одним из наиболее ободряющих последствий "Единства и многообразия" стало то, что меня начали звать на экуменические собрания и конференции, причем именно с целью разобраться и поразмыслить над тем, какое значение имеет новозаветное единство и многообразие для современных экуменических забот[58]. Я с радостью откликался, ибо считал, что выводы главы XV имеют первостепенную значимость для каждого, кто всерьез воспринимает исторический характер христианства и ту его дефиницию, которую задает Новый Завет[59]. Если исправленное издание глубже раскроет перед новозаветниками в частности и христианами вообще реальность и важность единства в многообразии (оба слова одинаково значимы!), мне почти наверняка захочется продолжать.
Четвертое. Новое издание дает мне возможность лучше разъяснить цели, объем и ограничения "Единства и многообразия". Скажем, читатели должны были понять, что в части I я стараюсь отыскать единство, задавая вопросы: что исторически служило объединению христианства? Что считалось частью его уникальной специфики? В этом смысле на ход моих мыслей оказала влияние вся последующая история христианства. Аналогичным образом обстоит дело с частью II: рассмотренные в ней течения и направления обрели наиболее развитую и характерную форму в посленовозаветный период и составляли для христиан II в. главные альтернативы. Соответственно обзор получился более глобальным и цельным, чем, казалось бы, можно было ожидать. Поэтому стало довольно проблематичным добавлять новые главы (я размышлял, не включить ли главу по этике[60]) или перемещать акценты и образы с "единства и многообразия" на, скажем, полезную схему Бекера ("когерентность и случайность"), которая, впрочем, сводится к тому же[61].
С другой стороны, пожалуй, мне следовало яснее сказать, что в "Единстве и многообразии" я работаю на двух уровнях. Один уровень — историческая реальность церквей, о которых идет речь в Новом Завете. Другой — сам Новый Завет. Разумеется, последний содержится в первом, и все же это разные вещи. Тот факт, что многообразие новозаветных документов уже многообразия ранних церквей, не должен давать нам повод закрывать глаза на многообразие самого Нового Завета. Однако не следует игнорировать и то обстоятельство, что более узкое многообразие новозаветных документов сдерживало и ограничивало более широкое многообразие.
Опять‑таки напомню: последующие главы носят ознакомительный и обобщающий характер. По любой из рассмотренных тем можно написать несколько монографий. В ходе даремского семинара мы часто приходили к выводу, что, хотя по ряду вопросов можно и нужно сказать больше, сделать это можно лишь за счет обширных дополнений. Данные и анализ, которые содержатся в книге, предоставляют лишь отправную точку для дискуссии, — именно то, что нужно умелому ведущему. Текст разбит на подразделы. Они облегчают работу с книгой в группах. Кое–где встречаются повторы. Они отражают попытку сделать каждую главу как можно более компактной и самодостаточной. Система перекрестных ссылок позволяет при необходимости вести более развернутое обсуждение отдельных моментов. В библиографические сноски я включил не только те труды, которые подтверждают мои тезисы, но и те, которые оспаривают их или придают дискуссии иную направленность. Хотелось бы надеяться, что если участники дебатов, взяв за отправную точку "Единство и многообразие", будут изучать как новозаветные тексты, так и предложенную библиографию, то придут к более полному и глубокому пониманию, чем то, которое можно было достичь в самом "Единстве и многообразии".
Поскольку я хотел дать толчок полемике, то сознательно старался острее формулировать вопросы и выводы. Работая над пересмотром книги, я не раз спрашивал себя, не стоит ли смягчить те или иные смелые или дискуссионные утверждения, а кое–где мне показалось, что в постановке проблемы я перегнул палку. Однако большей частью я придерживаюсь прежней линии: стимулировать обсуждение и оспаривать "более безопасные" позиции. Если отдельные перегибы будут платой за то, что у некоторых людей откроются глаза, я согласен. И если в конечном счете мы лучше станем понимать историческую реальность первохристианства и характер Нового Завета, то моя цель во многом будет достигнута.
Другие разъяснения я включил в сам текст, а также в примечания и новые введения к каждой главе.
Пятое. Пересмотренное издание дает мне возможность возразить на некоторую необоснованную критику. Рецензенты "Единства и многообразия" обвиняли меня в том, что я сужаю единство и расширяю многообразие[62]. Я спрашиваю себя, достаточно ли внимательно они прочли §§ 75.1 и 76.5 и достаточно ли обдумали значение христологической центральности объединяющего ядра[63]. Признаться, я также не знаю, насколько серьезно такие читатели осмыслили сам факт того разнообразия, которое всегда было, есть и будет христианством, — факт неудобный для людей, которым было бы спокойнее сознавать, что другие верят и действуют точно так же, как они.
Другое неожиданно частое обвинение с консервативной стороны состояло в том, что я якобы обнаружил в Новом Завете массу противоречий[64]. Ничего подобного! Слово "противоречие" никогда не срывалось с моих уст (или с пишущей машинки). И это не случайно. Ибо речь шла вообще не об этом, и обвинители показывают лишь свое непонимание книги. Как достаточно ясно сказано в главе II, идея состоит в том, что абсолютно каждое выражение благовестия в Новом Завете исторически обусловлено и привязано к своему контексту. Видя такую картину в Новом Завете, мы должны только радоваться, ибо она укрепляет нашу уверенность в том, что Бог и поныне действует в различных и разнообразных ситуациях. Если мы не поймем, сколь различным и многообразным могло быть благовестие в ситуациях прошлого и настоящего, мы заточим его в узы менее содержательных форм и формулировок[65].
Некоторые католические рецензенты обвинили меня в антикатолических предрассудках. К этому я вернусь в новом введении к главе XIV[66].
И последнее. Возможно, стоит отметить, не в последнюю очередь для будущих рецензентов, что главный вопрос, который нужно задавать в связи с "Единством и многообразием", состоит не в том, все ли мои суждения правильны и заслуживают ли консенсуса. Это едва ли возможно, особенно, когда столь многие экзегетические решения приходилось принимать без обстоятельной аргументации. Независимо от того, прав ли я в некоторых (или даже многих) деталях, важен факт, что единое и своеобразное ядро христианства с самого начала было сосредоточено на Иисусе Христе; факт многообразия как чего‑то неизбежного в любой попытке придать этому объединяющему ядру конкретное выражение; факт, что единство новозаветного христианства заключалось в этом многообразии.
В свете вышеизложенных соображений переработка книги для нового издания была ограничена следующими моментами:
1. Полностью пересмотрены библиографии к каждой главе.
2. Расширены и дополнены примечания с целью добавить к тексту отдельные оговорки и разъяснения, а также учесть важнейшие современные разработки, включая мои собственные труды, где те или иные мысли раскрыты более подробно.
3. Кое–где внесена правка (обычно небольшая) в сам текст: убраны отдельные неудачные выражения, исправлены случайные погрешности против гендерно–нейтрального языка, местами отмечены изменения в подходе или точке зрения. Важнейшие поправки такого рода включены в § 35.3а и главу XIII (главу, в которой я быстрее всего разочаровался). Было очень трудно вносить эти исправления, не меняя композицию и нумерацию параграфов, но, по–моему, с задачей удалось справиться без излишней неловкости.
4. Главы снабжены новыми предисловиями. Они вносят дополнительные разъяснения, а также указывают, где, будь это возможно, необходимо было бы взять более широкий ракурс (в частности, социологический). Эти предисловия приведены ниже.
Глава I. Поскольку это вводная глава, мне практически нечего добавить к сказанному. После выхода в свет "Единства и многообразия", дискуссии вокруг тезиса Бауэра продолжались[67], и Хельмут Кёстер ставил очень острые вопросы[68]. Однако глава I рассматривала данную проблему в своих собственных категориях (единство и многообразие); с учетом спектра, характера и исторической обусловленности новозаветных документов серьезные ученые не вправе обходить вопрос о единстве и многообразии. Повторюсь: в данной книге я не претендую на полный охват всего Нового Завета или всего христианства I в. Главы части I -череда "скважин", пробуренных сквозь разнообразные материалы и слои преданий, составляющих Новый Завет; часть II делает попытку сделать общий набросок основных христианских общин и аспектов, в которых имел место разрыв преемственности между I в. и ранним патристическим периодом.
Глава II ("Керигма или керигмы?"). В свете некоторых рецензий и ремарок, стоит напомнить читателям, что эта глава преследует достаточно узкую цель. Об этом было сказано уже в §§ 1, 3, 8. Я сознательно ограничился здесь поверхностным обзором новозаветного материала. Задача просто состояла в том, чтобы показать: проблема единства и многообразия не вычурная гипотеза скептиков[69], а реальность, хорошо заметная даже беглому взгляду. Соответственно у меня не было необходимости обосновывать использование синоптических традиций как свидетельства об учении Иисуса, ибо в главе II нас интересует лишь тот факт, что определенные материалы представлены как учение Иисуса. Когда я говорю в § 3 о "керигме Иисуса", я просто имею в виду проповедь Иисуса в изложении синоптиков.
Глава III ("Первоначальные вероисповедные формулы"). После главы II естественный логический шаг — рассмотреть вероисповедные формулы. И не потому, что отклик веры на керигму по преимуществу рассудочен или сводим к каким‑то понятиям. Причина проста: словесное вероисповедание было одной из фундаментальных и заметных черт развивающегося и растущего христианства. Историк не может не спросить, обстояло ли так дело с самого начала и каким образом этот базовый инстинкт веры ("исповедовать устами") обрел выражение. В главе III я ограничиваюсь анализом вероисповедных формул, поскольку, повторюсь, христианство всегда считало важным выражать свою веру в кратких дефинициях. Отсюда не следует, что словесные исповедания не могут принимать более полную и обширную форму. К примеру, современные литературные исследования библейских текстов справедливо подчеркивают роль нарративного богословия; традиция исповедовать веру через рассказ существовала и в Ветхом Завете. Соответственно и сами Евангелия — в каком‑то смысле вероисповедные утверждения. И если рассказы о Страстях пересказывались частично или целиком во время раннехристианских богослужений, они скорее всего функционировали как вероисповедные (в категориях § 13). Опять‑таки узкий спектр дискуссии не означает, что только этот материал достоин обсуждения под соответствующим заголовком. Напротив, стараясь изложить материал компактнее, я хотел вызвать как можно более широкий спектр реакций и размышлений.
Глава IV ("Роль предания"). Один из тех случаев, где более обстоятельный социологический подход позволил бы прояснить неоднозначную историческую ситуацию, особенно отношение Иисуса к закону и галахе. Я вел обсуждение в несколько более упрощенных категориях; они ближе понятиям, используемым в самом Новом Завете, но недостаточно четко отражают социальные реалии данного периода. Что касается Иисусова подхода к традиции, то при более подробном анализе можно было бы констатировать: с одной стороны, его толкования Торы вполне укладывались в рамки галахических споров между фарисеями; с другой — его толкования и сами были своего рода традицией. Надеюсь, что из §§ 15 и 17–18 достаточно ясно: христианство не выступало против предания как такового; § 16 касается иудейской традиции; основной тезис здесь состоит в том, что предание не было одной из особенностей, единых для всего первохристианства.
Глава V ("Использование Ветхого Завета"). Здесь мне не хватило тонкости в анализе отношения Иисуса к закону и экзегетических методов. Относительно первой из этих проблем: когда я работал над ней для первого издания, то находился под влиянием тогдашней научной традиции; традициям, однако, свойственно развиваться, — и сейчас я согласен с теми исследователями, кто в большей степени рассматривает Иисуса как часть иудаизма его времени[70]. Относительно второй проблемы: можно было бы гораздо подробнее обсудить понятия, а также подработать или переформулировать дефиниции. Однако задача главы состояла не в том, чтобы добиться максимально точной дефиниции, а в том, чтобы документировать многообразие экзегезы в иудаизме I в. и первохристианстве, а также поразмыслить о значении этого многообразия. Эту свою функцию глава выполняет по–прежнему, и в ней почти ничего не требуется менять.
Глава VI ("Концепции служения"). Здесь социологический анализ оказался особенно полезным[71]. Поэтому было бы желательно в большей степени учесть соответствующие исследования. Особенно это помогло бы разобраться в проблеме авторитета и легитимации, а также прояснить категории "харизма" и "институционализация". Сейчас достаточно сказать, что о "харизме" я предпочитаю говорить больше в Павловом, а не в веберовском смысле слова. Дело в том, что если мы будем больше ориентироваться на Вебера, то можем утратить Павлову специфику и упустить из виду богословский характер понятия ("харизма" как выражение "благодати"). А это в свою очередь чревато ошибками в понимании Павловой "модели". Аналогичным образом вместо веберовского термина "рутинизация" я предпочитаю использовать термин "институцонализация". И не потому, что не вижу структуры (в том числе институциональной) в Павловых представлениях об общине: просто смысловая нагрузка слова "институционализация" достаточно самоочевидна, когда речь идет о процессах более поздних по сравнению с более спонтанными богослужением и организацией, характерными для ранних Павловых церквей[72].
Работая над главой VI, я понимал, что упор на "служение" в чем‑то односторонен: без достаточного внимания остаются другие категории, скажем, община и организация[73]. Как и повсюду в книге, я исходил из того, что в первые века нашей эры служение было одним из фундаментальных факторов в развитии христианского самоопределения и одним из ключевых в формировании кафолической традиции, — и что оно поныне занимает центральное место в экуменических дискуссиях[74]. Конечно, эти и дальнейшие проблемы можно было бы поставить, ставя вопросы иначе. Однако достаточно очевидно, что старая и респектабельная категория "служения" способна ухватить одну их важнейших составляющих христианской истории, прошлой и нынешней. В качестве одной из главных "скважин" в первохристианстве, она по–прежнему выполняет такую важную задачу в рамках общей темы книги, которой едва ли можно пренебречь. Воспользовавшись свободным местом на последней странице, я также включил небольшой материал по женскому священству и служению.
[47] Testing the Foundations. Current Trends in New Testament Study. University of Durham 1984.
[48] С другой стороны, один автор предложил новую датировку ряда новозаветных текстов — периодом до 70 г. н. э.: J. А. Т. Robinson, Redating the New Testament, SCM Press 1976. Его аргументы мало кого убедили. См., однако, Е. Е. Ellis, "Dating the New Testament", NTS 26, 1979–1980, pp. 487–502.
[49] G. Theissen, The First Followers of Jesus. A Sociological Analysis of the Earliest Christianity, SCM Press 1978 = Soziologie der Jesusbewegung, Kaiser 1977; Studien zur Soziologie des Urchristentums, WUNT 19; Tübingen 1979 = репринт серии статей, восходящих к 1973 г. J. Z. Smith, "The Social Description of Early Christianity". Religious Studies Review 1, 1975, pp. 19–25 и A. J. Malherbe, Social Aspects of Early Christianity, Louisiana State University 1977 обратили англоязычных читателей на важность работ Тайсена.
[50] См., например, H. С Кее, Christian Origins in Sociological Perspective, SCM Press 1980; B. J. Malina, The New Testament World. Insights from Cultural Anthropology, SCM Press 1981; W. A. Meeks, The First Urban Christians. The Social World of the Apostle Paul. Yale University 1983; J. H. Elliott, ed., Social‑Scientific Criticism of the New Testament and its Social World, Semeia 35, 1986. Дальнейшая библиография в D. J. Harrington, "Second Testament Exegesis and the Social Sciences. A Bibliography", Biblical Theology Bulletin 18, 1988, pp. 77–85.
[51] E. P. Sanders, Paul and Palestinian Judaism, London: SCM Press 1977.
[52] J. Neusner, The Rabbinic Traditions about the Pharisees before 70, Brill 1971; From Politics to Piety. The Emergence of Pharisaic Judaism. Prentice‑Hall 1973; Judaism. The Evidence of the Mishnah, University of Chicago Press 1981; Judaism in the Beginning of Christianity, Fortress/SPCK 1984.
[53] G. W. E. Nickelsburg, Jewish Literature between the Bible and the Mishnah. Fortress/SCM Press 1981; J. H. Charlesworth, ed., The Old Testament Pseudepigrapha, 2 vols., Darton, Longman & Todd 1983, 1985; H. F. D. Sparks, ed., The Apocryphal Old Testament, Clarendon 1984; M. E. Stone, ed., Jewish Writings of the Second Temple Period. Van Gorcum/Fortress 1984; R. A. Kraft and G. W. E. Nickelsburg, ed., Early Judaism and its Modern Interpreters, Scholars 1986; E. Schürer, The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ, revised and ed., G. Vermes, et al., T. & T. Clark, Vol. 3, 1986, 1987.
[54] Особенно T. Wright in S. Neill and T. Wright, The Interpretation of the New Testament 1861 -1986, 2nd edition, Oxford University 1988, pp. 38Iff. Райт имеет в виду следующие работы: В. F. Meyer, The Aims of Jesus, SCM Press 1979; A. E. Harvey, Jesus and the Constraints of History, Duckworth 1982; M. J. Borg, Conflict, Holiness and Politics in the Teachings of Jesus, Mellen 1984; Ε. P. Sanders, Jesus and Judaism, SCM Press 1985. К "третьему поиску" можно отнести и ряд других работ, написанных с разных позиций, например, В. Chilton, A Galilean Rabbi and his Bible. Jesus' Own Interpretation of Isaiah, SPCK 1984; F. G. Downing, Jesus and the Threat of Freedom, SCM Press 1987; R. A. Horsley, Jesus and the Spiral of Violence. Popular Jewish Resistance in Roman Palestine, Harper & Row 1987; R. Leivestad, Jesus in His Own Perspective, Augsburg 1987; G. Theissen, The Shadow of the Galilean, SCM Press 1987; S. Freyne, Galilee, Jesus and the Gospel, Gill & Macmillan 1988; I. M. Zeitlin, Jesus and the Judaism of his Time, Polity 1988; J. H. Charlesworth, Jesus within Judaism. New Light from Exciting Archaeological Discoveries, SPCK 1989.
[55] J. D. G. Dunn, Jesus, Paul and the Law: Essays on Mark and Galatians, London: SPCK, 1990, с библиографией.
[56] См., например, D. Rhoads and D. Michie, Mark as Story. An Introduction to the Narrative of a Gospel, Fortress 1982; R. A. Culpepper, Anatomy of the Fourth Gospel. A Study in Literary Design, Fortress 1983; Ε. V. McKnight, The Bible and the Reader. An Introduction to Literary Criticism, Fortress 1985; R. C. Tannehill, The Narrative Unity of Luke — Acts. A Literary Interpretation. Vol. 1: The Gospel according to Luke, Fortress 1986; D. Jasper, The New Testament and the Literary Imagination, Macmillan 1987; N. R. Petersen, Literary Criticism for New Testament Critics, Fortress 1978. Относительно того, что можно было бы обозначить как историческую литературную критику, см. D. Е. Aune, The New Testament in its Literary Environment, Westminster 1987. Позитивную оценку см. в R. Morgan & J. Barton, Biblical Interpretation, Oxford University Press 1988, гл. 7.
[57] Одна из самых неожиданных рецензий на "Единство и многообразие" критиковала меня за то, что я недостаточно серьезно отношусь к многообразию и придаю ему лишь периферийную значимость (T. Radcliffe, New Blackfriars, July 1978, pp. 334–336)! Я не понимаю этой критики.
[58] Та мысль, что единство не противоречит многообразию и заключается в нем, затрагивалась в экуменических дискуссиях; см., например, М. Kinnamon, The Truth and Community, World Council of Churches/Eerdmans 1988, pp. 1–7.
[59] Пока был опубликован только один из моих докладов — "Die Instrumente kirchlicher Gemeinschaft in der frühen Kirche", Una Sancta 44.1, 1989, pp. 2–13. Один из аспектов того, что я пытаюсь сказать, состоит в возражении против злоупотребления такой метафорой, как "конвергенция" (convergence). Конвергенция, по определению, означает сужение: скажем, движение по двум шоссе в результате становится движением по одному шоссе. Для меня предпочтительнее иная метафора — "слияние" (confluence): две реки сливаются в одну, но эта одна река более глубока и/или более широка, чем любой из притоков. См. ниже прим. 15.
[60] См. недавний анализ этой проблемы: W. Schräge, "Zur Frage nach der Einheit und Mitte neutestamentlicher Ethik", Die Mitte des Neuen Testaments. Einheit und Vielfalt neutestamentlicher Theologie, E. Schweizer Festschrift, hrsg. U. Luz and H. Weder, Vandenhoeck 1983, pp. 238–253.
[61] J. C. Beker, Paul the Apostle, Philadelphia: Fortress, 1980.
[62] Аналогично Robinson (прим. 22 ниже) р. 25 п. 62; см., однако, его собственное утверждение о необходимости признать многообразие в рамках первохристианского единства (р. 29); ср., напротив, R. А. Markus, "The Problem of Self‑Definition: From Sectio Church". Jewish and Christian Self‑Definition. Vol. One: The Shaping of Christianity in the Second and Third Centuries, ed. E. P. Sanders, SCM Press 1980, p. 8.
[63] См. также главу XV (прим. 9). К. Бергер в своей рецензии на первое издание (ThR 53, 1988, р. 366) критикует меня за то, что я предлагаю "тусклый гуманистический экуменизм, основная добродетель которого состоит в терпимости и который вызывает тоску по (в хорошем смысле слова) ветхозаветной нетерпимости…". В свою защиту скажу следующее: (А) Терпимость добродетельна не сама по себе, а перед лицом нетерпимости. (Б) Сам Иисус был образцом такой терпимости (напр., Мк 9:38–40; Мф 11:19), — еще один аспект того, как центр определяет периферию. (В) Такая динамическая терпимость в рамках нашей общей веры (см. опять главу XV, прим. 9) по–прежнему необходима современному экуменизму. Впрочем, я согласен, что полную верность взглядам непросто согласовать с открытостью и терпимостью. Впоследствии мне хотелось бы подробнее написать об этой задаче как одной из основных, стоящих перед христианами в их (да и любых) притязаниях на истину.
[64] См., например, работы, процитированные в моей книге The Living Word, SCM Press 1987, p. 175 n. 6.
[65] См. далее The Living Word (прим. 19).
[66] Справедливости ради стоит сказать, что в целом католические рецензии были одними из самых положительных и теплых.
[67] См. особенно D. J. Harrington, "The Reception of Walter Bauer's Orthodoxy and Heresy in Earliest Christianity During the Last Decade", HTR 73, 1980, pp. 289–298; T. A. Robinson, The Bauer Thesis Examined. The Geography of Heresy in the Earliest Christian Church, Edwin Mellen 1988.
[68] H. Koester, Introduction to the New Testament. Vol. 2. History and Literature of Early Christianity, Fortress 1982.
[69] Пожалуй, я могу сослаться на аналогичные свои мысли в работе The Evidence for Jesus, SCM Press 1985, гл. 1.
[70] См. главы I — III (выше прим. 10), а также большинство работ, упомянутых в прим. 9.
[71] См. J. Н. Schutz, Paul and the Anatomy of Apostolic Authority, SNTSMS 26, Cambridge University 1975; B. Holmberg, Paul and Power. The Structure of Authority in the Primitive Church as Reflected in the Pauline Epistles, CWK Gleerup 1978; R. Banks, Paul's Idea of Community, Paternoster 1980; Meeks (см. выше прим. 5) особенно гл. 4; M. Y. MacDonald, The Pauline Churches. A socio‑historical study of institutionalization in the Pauline and Deutero‑Pauline Writings, SNTSMS 60; Cambridge University 1988.
[72] См. анализ в работах Holmberg, Paul and Power, и M. Y. MacDonald, Pauline Churches. Они проводят грань между разными степенями институционализации: "кумулятивная институционализация" (Хольмберг), "институционализация, связанная со строительством общины" — Павел; институционализация, связанная со стабилизацией общины — Послания к Колоссянам и Ефесянам; "институционализация, связанная с защитой общины" — Пасторские послания (Макдональд).
[73] См. главу VI, прим. 27. Если мы будем рассматривать общину, делая в ней упор на служение, то поймем, почему акцент на Иоаннов "индивидуализм" до сих пор не утратил силу. Я не отрицаю, конечно, наличия того, что мы именуем Иоанновой общиной (или общинами), а просто предлагаю характеристику духовности, характерной для этих общин.
[74] Историческая значимость служения как категории в кафолической традиции и экуменических дискуссиях ясно видна из того значения, которое она имеет в таких документах, как Lumen Gentium (Конституция о Церкви II Ватиканского собора), Совместное заявление о служении и рукоположении (англикано–католическая международная комиссия, 1973 г.), Крещение, евхаристия и служение (Всемирный совет церквей, 1982 г.)