Дядя Ник и варьете: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он уставился на меня.

— То есть как — уехала?

— Там нет ничего из ее вещей, дядя. Она, наверное, заранее уложилась. И ее тоже нет. Она могла успеть на последний лондонский поезд.

— Будь я проклят! Вот мстительная дрянь! Получила деньги между представлениями, притом за неделю вперед, и ушла, не сказав ни слова, и нарочно посадила нас в галошу. Таковы женщины, малыш. Черта с два им можно верить. Она прекрасно знала, что я условился с Дорис Тингли, что га приедет в Престон в воскресенье, стало быть, завтра ее еще никак быть не может — и вот она уезжает, не сказав ни слова, и сажает нас в галошу. Все проклятая бабья злоба. Никакой лояльности ни мне, ни номеру.

По молодости лет этот праведный гнев умного человека показался мне нелепым. (Как я узнал впоследствии, праведный гнев обычно таким и бывает.) Он сам сказал бедной девушке, что в конце этой недели выгоняет ее только потому, что она задела его гордость, а теперь, когда придется отыграть без нее два представления, он осуждает ее за отсутствие лояльности, словно она снова его оскорбила. Втайне я не мог не разделять этот реалистический женский взгляд на вещи, и комичная вспышка дяди Ника объяснила мне, почему мужчины так часто кажутся женщинам тупыми чурбанами и надутыми лицемерами. Но, с другой стороны, я тоже был задет тем, что Сисси уехала, не попрощавшись со мной. В конце концов, мы провели вместе много месяцев и были друзьями.

— Ну что ж, утром найдешь Сэма, Бена и Барни, малыш. Днем мы прогоним весь номер и напихаем всякого старья. И как только прожуем эту жвачку, я закажу сцену для репетиции. А ты скажи Сэму и Бену, пусть проверят аппаратуру. Что бы мы ни делали, все будет из рук вон, но для субботнего вечера в Баррингтоне сойдет. Молю Бога, чтобы глаза наши больше не видели этого проклятого места.

— Я тоже, дядя Ник, — воскликнул я с жаром. — Эта неделя — сплошные неприятности.

Он пристально посмотрел на меня.

— Да, но могло быть еще хуже, чем ты думаешь, малыш. А теперь — за дело. Прежде всего надо подсчитать, сколько времени занимают фокусы с участием девушки: тогда мы будем знать, сколько надо заполнить старыми трюками.

Было уже поздно, я поднялся к себе в комнату усталый, разделся и уже был готов лечь, когда заметил письмо, которое Сисси засунула между подушкой и покрывалом. Несколько минут я никак не мог разобраться в ее мазне и каракулях. Наконец я понял, что она сожалеет, что уехала, не попрощавшись и не поцеловав меня, но она не могла этого больше выносить и должна была уехать, хотя ехать ей некуда, только домой, а дом, как я знал, она терпеть не могла, что я славный, милый мальчик, а на то, что я был с нею так сдержан тогда, она не обижается, потому что все время знала, что я влюблен в крошку Нэнси Эллис, даже если той до меня и дела нет, и она надеется, что мы когда-нибудь встретимся и что я ее не забуду, потому что она была верным другом и, может быть, даже чуточку больше. Все кончалось крестами, обозначавшими поцелуи, с которыми я так хорошо познакомился позже, на войне, когда был произведен в офицеры и должен был просматривать солдатские письма. Сисси целиком принадлежала к тому огромному косноязычному миру, в котором слова бессильны передать чувства, а кресты означают поцелуи.

Дочитав прощальное письмо Сисси, я почувствовал себя всерьез несчастным — это была, наверно, низшая точка в том злополучном путешествии. Теперь с нами ехали убийца, люди вроде Лили Фэррис и Мергена и другие, которых я и знать не хотел (дядю Ника, как бы груб он подчас ни бывал, я не мог отделить от себя), и не было Сисси, пусть временами и глуповатой, но настоящего друга; Сисси была живой и сердечной, она была человеком, а не просто манекеном или каким-нибудь кровожадным злодеем. В ту пятницу в Баррингтоне погода стояла жаркая, но мне было холодно.

7

Не знаю, чем занималась всю неделю престонская полиция, — может быть, они там ждали приезда инспектора Крабба, который должен был вести это дело, — знаю только, что ни одного полицейского я и в глаза не видел. Знаю также, что для всего состава нашей маленькой группы Гэнги Дана неделя оказалась тяжкой. И вовсе не потому, что мы плохо выступали. Номер был хорошо отработан, и принимали нас тепло. Но Сэма, Бена и Барни вдруг словно подменили: от их дружбы не осталось и следа. На смену ей пришла какая-то необъяснимая раздражительность, они мгновенно вскипали от первого резкого слова. Да я и сам, вероятно, был не лучше. Я все еще не терял надежды получить письмо от Нэнси, хотя убеждал себя, что ничего не жду и что с этой девушкой давно покончено. Кроме того, меня, как и остальных членов труппы (не считая убийцы и дяди Ника, который пожимал плечами и наотрез отказывался обсуждать случившееся), неотступно преследовала мысль об убийстве, и я украдкой приглядывался ко всем, встречая в ответ такие же косые взгляды, — и все гадал, кто бы это мог быть, кто же мог задушить бедняжку Нони.

А тут еще дядя Ник, с которым мы жили в одной берлоге, невзирая на успех, стал очень сух и неразговорчив. Он не признался бы в этом под пыткой, но без Сисси ему было тоскливо. Пусть он был невнимателен и даже груб с ней, однако теперь, когда она ушла, ему ее очень не хватало. И не только в постели, — в желающих занять ее место недостатка не было. Мне кажется, ему главным образом не хватало ее женского участия и постоянного восхищения его особой. Рядом с ней, наивной простушкой, он чувствовал себя таким мудрым и многоопытным. А Дорис Тингли, которая заняла место Сисси в номере, — но не в постели, — была женщиной совсем иного склада.

Дорис работала с дядей Ником года два или три, а потом вышла замуж за Арчи Тингли. Вернуться она согласилась из-за того, что Арчи вечно менял работу или был не у дел и денег не хватало. Как ни обидно, но должен признаться, что она была куда лучше Сисси — умней, сильней, надежней, словом, профессионально намного выше. Дорис была женщина лет тридцати, прямая, мускулистая, с черными волосами и горящими яростью синими глазами. А уж злющая — в жизни таких не встречал. Она всегда злилась. Арчи с его обаянием, может, и удавалось на миг размягчить ее лаской, но я этого и вообразить не мог. Она была преданной женой, только на какой-то свой, бешеный лад, словно замужество было последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Работала она на совесть, точно и быстро, но с нами, своими партнерами, вела себя так, будто мы ее каждую минуту оскорбляем. Это было все равно что работать с тигрицей. Сэма, Бена и Барни она совсем запугала, и даже дядя Ник обращался с ней с величайшей осторожностью. Я, как самый молодой, был в ее глазах молокососом и тихоней — может быть, поэтому она держалась со мной мягче и дружелюбнее. Но всегда была начеку, готовая мгновенно мобилизовать все силы против любого, кто осмелится к ней пристать; правда, в то время так не говорили, и она употребляла выражение: «грязные штучки». А так как меня она считала молодым и слишком робким для откровенно «грязных штучек», то чувствовала себя со мной спокойнее. По предложению дяди Ника она сходила со мной на репетицию, чтобы послушать новую музыку для номера, и когда репетиция закончилась, я на радостях пригласил ее выпить стаканчик.

— За чей счет? — последовал резкий вопрос.

— М-м… Плачу я, миссис Тингли.

Какая я тебе, к черту, миссис?! Вот глупости! Ты, — как тебя там? — Ричард? Дик, стало быть, а я Дорис. Но это вовсе не значит, что я стану швырять на тебя деньги в ваших дурацких артистических барах. Все эти фотографии с надписями очень сомнительны. И сомнительно, что все звезды ходят у хозяина в дружках. Можешь заказать мне виски с содовой, только не воображай, что я буду с тобой пьянствовать и шляться по кабакам. Я здесь, чтобы копить деньги, а не тратить. Вчера вечером мне удалось сбить цену на свою берлогу, и теперь я плачу девятнадцать монет за все про все — за постель, приличный завтрак, горячий ужин. Если бы я не так устала, то выторговала бы и семнадцать!

Мы устроились в уголке неизменного соседнего бара, и тут вдруг Дорис спросила, как мне показалось, на весь зал:

— А что это за история с убийством? Я спрашивала Ника, но он не желает об этом говорить. Может, он сам и убил? — Она уставилась на меня горящими синими глазами. — Ну-ка давай, выкладывай!

Я рассказал ей о Нони и о том, что произошло.

— А теперь мы ждем инспектора Крабба, который будет вести расследование.

— А меня он не впутает, как ты думаешь? Не удивлюсь, если убийца — один из тех, кого я видела утром. Двое-трое из них — типичные сексуальные маньяки. Только со мной их грязные штучки не пройдут. Пусть посмеют хоть пальцем тронуть. Я тут недавно, — где ж это было? В Сазерленде, кажется, — двинула одного прямо… Ну, словом, в самое чувствительное место. И я тебе так скажу: в варьете полным-полно всякой швали, которая получает в десять раз больше, чем заслуживает.

— Бывает, — согласился я, но спорить не рискнул бы, даже если б не был согласен. — А вы не скучали по варьете, когда ушли? — спросил я, переводя разговор на другую тему.

— Вот уж нет, — ответила она с негодованием. — Вернее, скучала по постоянному заработку. Иметь такого мужа, как Арчи Тингли — чем это не варьете? Он переменил мест больше, чем все англичане вместе взятые. Когда меня спрашивают, чем он занимается, я всегда долго высчитываю и чаще всего ошибаюсь, отстаю работы на две. Получить он может любую работу, какую пожелает, сам поймешь, когда с ним познакомишься, — он приедет в конце недели; выброшенные деньги, конечно, но он клянется, что ему надо с кем-то встретиться. Но стоит ему начать работать, как он либо не может, либо не хочет. А я что? Я молчу. Или почти молчу. Он из меня веревки вьет, — добавила она сердито. — Боже мой, и почему я не вышла замуж за немилого, но надежного человека!

— А что сейчас делает ваш муж, Дорис?

— Какой ты бестолковый, Дик. Я же только что сказала, что терпеть не могу таких вопросов. Чем-то торгует… не то турецким табаком, не то электроарматурой или велосипедами — он на них и ездить-то не умеет. Да он тебе сам расскажет. В пятницу пожалует. — И тут вдруг она на меня накинулась, словно я собирался таскать Арчи по престонским кабакам: — Но если, по-твоему, я такая дура, что разрешу ему транжирить денежки в твоем обществе, то ты очень ошибаешься. Ну, я пошла. Можешь оставаться, если хочешь.

Если бы не Тингли, сначала Дорис, а потом и Арчи, — эта неделя в Престоне была бы невыносимой. Я даже рисовать не мог, потому что дядя Ник велел мне написать маслом — тут нужен был холст — шесть ярких картин для придуманного мною фокуса. И теперь дядя вместе с Сэмом и Беном изготовляли специальную раму, в которую незаметно были вделаны шарниры, поднимавшие и опускавшие холст. Таких шарниров было четыре: один большой, в боковине, чтобы натягивать пустой холст, который закрывал всю картину, когда зрители осматривали ее до начала фокуса. А три малых шарнира укрепили наверху; каждый из них управлял третьей частью холста, закрывая и открывая по очереди три части самой картины. Итак, мне поручили намалевать шесть сюжетов: сельский домик, хлебное поле, лес, берег моря, деревенскую улицу, заводы с высокими трубами — мазня была самая грубая. Кроме того, пришлось приготовит и несколько одинаковых холстов, на которых тонкими карандашными линиями был нанесен рисунок, чтобы перед зрителем я мог рисовать быстро и точно. Публика вроде бы выбирала на месте тот сюжет, что ей нравился, но на самом деле выбор был предрешен, потому что нам заранее надо было знать, какую из картин поместить в «волшебную раму» за двумя холстами. Разумеется, прошло несколько недель, прежде чем дядя Ник остался доволен работой шарниров, но когда «Волшебная картина» была включена в номер, дядя заплатил мне двадцать пять фунтов и обещал треть суммы, если надумает продать фокус. Из зала мне не пришлось его видеть, но, судя по аплодисментам и отзывам, номер выглядел очень эффектно. Вначале перед зрителями стояли два пустых холста; они выбирали сюжет для картины, и я тут же начинал ее писать; когда я заканчивал одну треть, вторую волшебную раму поворачивали, и публика видела, что и на ней написана та же треть картины; затем появлялась еще треть и, наконец, — целая картина. Обе картины разрешалось осмотреть и сравнить.

Надо сказать, что даже тогда я прежде всего был художником, а потом уже иллюзионистом, поэтому малевать одну за другой эти дурацкие картины специальным быстро сохнущим маслом было скучно и противно. А погода стояла хорошая, и не особенно весело было торчать в зале, корпя над этой мазней. Тем более что дядя Ник, вроде бы и довольный, все равно держался сухо и больше молчал, словно его одолевали совсем другие заботы. Конечно, прежде всего он жалел, что так сурово обошелся с Сисси, но мне невольно приходило на ум, не тревожит ли его втайне это убийство, о котором он по-прежнему не желал говорить. Однако в ответ на мой вопрос, когда же можно ожидать прибытия инспектора Крабба, «грозы преступного мира», он только презрительно фыркнул.

Я очень нуждался в отдыхе и смене впечатлений и потому был рад, когда в пятницу, в антракте, в дверь моей уборной заглянула Дорис Тингли — индийская дева с гневными синими глазами.