А там в этот прекрасный солнечный день все магазины и учреждения после полудня закрываются. Центр города наполняют сторонники «ультра», собираясь вокруг памятника погибшим на бульваре Лаферьер. Туда же прибыли генералы Салан и Массю, чтобы возложить венок; ведь поводом для демонстрации была казнь трех французских солдат алжирскими повстанцами в ответ на расправу французов над несколькими алжирскими патриотами. Выполнив свою миссию, генералы уехали, а вскоре на цоколь памятника погибшим забрался Пьер Лагаярд. Этот главарь молодежной экстремистской организации, младший лейтенант запаса, был одет в форму парашютиста. Он громко призывал к захвату здания генерал-губернаторства. Несколько сотен «активистов» устремились за ним к площади Клемансо, которую обычно называли Форумом. Охранявший здание отряд республиканской безопасности, бросив несколько гранат со слезоточивым газом и не сделав ни одного выстрела, быстро отступил. Нападавшие ворвались в здание и начали погром. Из окон выбрасывались папки с бумагами, в зале был разбит бюст Республики. Лагаярд потом рассказывал: «Мы орали во всю глотку, стараясь заставить себя выслушать. Никто не хотел брать на себя ответственность. Меня ругали все, поскольку во мне видели зачинщика, пока, наконец, не приехал генерал Массю… Он орал на всех — вы знаете, в каком тоне он разговаривает».
Действительно, окруженный своими парашютистами, одетый, как и они, в пятнистый комбинезон и красный берет, генерал закричал на Лагаярда: «Что здесь за бордель? Почему вы в военной форме?» Лагаярд отвечал, что он хотел объединить солдат и гражданских, создать «Комитет общественного спасения» и спасти Алжир. Между тем прибыл командующий генерал Салан, Дельбек и другие военные.
Начались шумные, бестолковые переговоры по поводу «Комитета общественного спасения». Узурпация названия, освященного историей Великой французской революции, в пользу ультраколонизаторов выглядела нелепым фарсом.
Однако споры мятежников имели весьма серьезный характер. Захватившие здание молодчики Лагаярда, все эти фашисты, пужадисты, монархисты, вишисты и прочие «ультра», не очень-то симпатизировали де Голлю. Военные колебались, как, например, Салан. А надежных голлистов, возглавлявшихся Дельбеком, было мало. Кто же возьмет верх? Пока «комитет» составили из представителей всех тенденций. Председателем стал генерал Массю. Еще мало кто знал, что этот любимец алжирских «ультра» в душе склоняется к голлистам. Во всяком случае, в первой телеграмме, посланной Массю в Париж, содержалось только требование создать правительство «общественного спасения». О де Голле ни слова! Но вот настал момент и для алжирских мятежников испытать, в свою очередь, нервный шок. В 3 часа ночи им стало известно, что Пфлимлен получил вотум доверия! Выходит, вся затея провалилась? Ведь мятежники добивались именно того, чтобы преградить ему путь к власти и открыть этот путь представителям «ультра». Заговорщиков охватила паника, послышались возгласы: «Мы погорели!» «Нас расстреляют!»
Вот тогда-то голлистам и представился подходящий случай напомнить мятежникам, что есть прекрасный выход из положения: прибегнуть к высокому авторитету генерала де Голля. Он спасет мятежников! За эту идею сразу ухватились, и в 5 часов утра в Париж полетела новая телеграмма за подписью Массю, одобренная всеми членами «Комитета общественного спасения»: «Комитет настоятельно просит генерала де Голля соблаговолить нарушить молчание и обратиться к стране с целью создания правительства „общественного спасения“, ибо только оно одно в состоянии спасти Алжир от опасности быть покинутым Францией».
Но каковы будут результаты этого демарша и когда они станут известны? Генерал де Голль молчит, поведение правительства понять совершенно невозможно. С одной стороны, Пфлимлен осудил в парламенте мятежников. Только благодаря этому он и получил власть. 160 депутатов-коммунистов намеревались голосовать против нового реакционного кабинета, но, узнав о мятеже, они изменили свое решение. Политбюро ЦК ФКП так определило свою позицию: «Любые усилия правительства в защиту Республики, ее институтов и свобод могут рассчитывать на полную поддержку рабочего класса и народных масс».
Но осудив мятежников, отдав приказ о прекращении связи с Алжиром, об аресте сотни правых экстремистов, правительство Пфлимлена одновременно подтвердило полномочия генерала Салана осуществлять власть в Алжире. «Для нас главное, — говорил Пфлимлен, — это не закрыть перед генералами путь для возврата к законности».
В действительности самое главное для этого правительства заключалось в другом. Оно не хотело опереться в борьбе с фашизмом на рабочий класс, на компартию. Оно больше всего боялось тени Народного фронта.
А в Алжире весь день 14 мая прошел в замешательстве. Военные заявили, что они не мятежники и могут даже ликвидировать «Комитет общественного спасения», если он не будет подчиняться военным властям. Возник конфликт между военными и гражданскими «ультра». Что касается обращения к генералу де Голлю, то только в одной телеграмме правительству Салан требовал «призвать национального арбитра», но имя его не назвал. Более того, он заверял президента Коти в своей лояльности и в том, что он делает все для установления контроля над мятежом. Салан мучительно колебался вплоть до 15 мая, когда ему надо было выступить перед огромной толпой, снова собравшейся на Форуме. Он произнес короткую речь, закончив ее лозунгом: «Да здравствует французский Алжир!», и уже отодвинулся от микрофона. Но стоявший за его спиной Дельбек вдруг решительно задержал генерала, громко прошептав ему на ухо: «Кричите: Да здравствует де Голль!» Салан машинально повторил призыв, радио разнесло его, а толпа ответила бурной овацией. Бледный, дрожащий генерал сошел с балкона. Когда Салан уже вернулся в свой штаб, он все еще не мог успокоиться. В ответ на недоумение своего окружения, настроенного против де Голля, он пробормотал: «Я не кричал: „Да здравствует де Голль!“… Как, они уверяют, что я это сказал?.. Ну, ладно! Тем хуже! Я согласен!»
…Как и в каждую среду, 14 мая генерал де Голль приезжает из Коломбэ в Париж и останавливается в отеле «Лаперуз». Правда, намеченные на этот день некоторые встречи отменяются. Но генерал все же принимает трех посетителей: бывшего министра Жоржа Боннэ, своего издателя Шарля Оренго, а также соратника по «Свободной Франции» Пьера Клостермана. Де Голль скептически высказывается в отношении шансов на возвращение к власти: партии объединятся против него. Оставшись один, генерал погружается в раздумье. В какой мере поколеблен режим? Когда следует ему выступить? Если сделать это слишком рано, то возникнет опасность его отождествления с мятежниками. Если сделать это слишком поздно, правительство и партии могут найти какой-то выход и события пройдут мимо него. В чем генерал сейчас особенно нуждается, так это в информации. Ведь он даже ничего не знает о телеграмме Массю, призывающей его к власти. Он хочет, чтобы его сотрудники Оливье Гишар и Жак Фоккар выяснили прежде всего два вопроса: каково положение голлистов в Алжире и каково отношение генералов к де Голлю?
Устанавливается связь с представителем Салана в Париже, и тот обещает ответить завтра. Через связных Дельбека пытаются выяснить обстановку в Алжире, особенно позицию военных. Дельбек сам еще не может сообщить ничего определенного. Он лишь просит де Голля выступить как можно скорее, ибо есть опасность сговора Салана с правительством. Де Голль долго сидит один и тщательно работает над каким-то документом. Затем он передает его своим секретарям. Вечером 14 мая генерал возвращается в Коломбэ. На другой день, 15 мая, он получает по телефону новые сведения: проясняется роль Салана, только что выступившего на митинге, все очевиднее полнейшая беспомощность и нерешительность правительства. В целом ситуация кажется более благоприятной, чем накануне. Генерал принимает решение. Во второй половине дня он звонит в Париж на улицу Сольферино и приказывает передать написанный им вчера документ главе правительства и представителям печати. Около 6 часов вечера 15 мая 1958 года информационные агентства и радио передают следующий текст заявления де Голля:
«Деградация государства неизбежно влечет за собой отчуждение союзных народов, волнения в действующей армии, раскол внутри нации, утерю независимости. Вот уже 12 лет, как Франция старается разрешить проблемы, непосильные для режима партий, и идет к катастрофе. Некогда в тяжелый для нее час страна доверилась мне, с тем чтобы я повел ее к спасению. Сегодня, когда стране предстоят новые испытания, пусть она знает, что я готов принять на себя все полномочия Республики».
Генерал де Голль оставил в наследство историкам несметное количество разных заявлений и призывов. Но этот текст имеет особое значение. Прежде всего потому, что он является самым, так сказать, «голлистским». В нем исключительно ярко проявились стиль и методы генерала: краткость и скрытность. Без таинственности нет престижа, считал генерал, и 15 мая ничего не сказал о самом главном — об Алжире, даже не упомянув этого слова. Он не осудил мятеж, но и не присоединился к нему. Правда, своим заявлением он спас его от провала, дав ему реальную политическую перспективу. Ведь мятеж был ему пока еще очень нужен, чтобы держать правительство в страхе.
Ясно было одно: де Голль намерен взять власть. Он не выдвинул никакой конкретной программы, заменив ее возвышенной абстракцией «спасения» страны. Он никому ничего не обещает конкретно и в то же время обещает все и всем. Он не связывает себе заранее руки каким-либо планом. Он уверен в себе и самим таинственным тоном этой уверенности внушает веру в генерала де Голля. Он бьет не на разум, а на чувства, опирается не на политические склонности, а на психологию подчинения толпы таинственному обаянию вождя. Он выступает как сама судьба, провидение, ибо именно де Голль, как он напоминает об этом, уже однажды сотворил «чудо» национального спасения.
Генерал де Голль не хочет выступать в роли вождя мятежников, предпочитая законный путь к власти. Но политикам, партиям, парламенту, от которого все зависит, он не обещает ничего. Напротив, он вновь безоговорочно осуждает их «систему». Что это? Уж не отсутствие ли элементарного тактического расчета? Или случайность? Нет, генерал никогда и ничего не делал случайно. Пока ему надо лишь завязать диалог. Он знает, что люди из «Отель Матиньон» и Бурбонского дворца, которые сейчас мечутся в поисках выхода, всегда предпочитают уход от ответственности, и дает им возможность выпутаться из положения. Ведь он берет все на себя одного…
Пусть печать разочарованно пишет об отсутствии у него конкретных планов, пусть его обвиняют в диктаторских устремлениях, пусть алжирские «ультра» недовольны его молчанием об Алжире! Ведь все равно им нечего противопоставить ему, де Голлю. А иначе, как он сказал, катастрофа! И пусть поработает испуганное воображение…
При этом он великолепно учитывает, что есть единственная реальная альтернатива — объединение всех левых вместе с коммунистами. Но он безошибочно чувствует панический страх перед этим выходом всей буржуазии, всех ее партий, и даже социалистов. Ведь не случайно к нему уже обращался президент Коти, не случайно Ги Молле в последние дни тайно встречался с его верным Гишаром в маленьком отеле напротив «Матиньон», с другой стороны улицы Варенн, в глубине двора, и выспрашивал о намерениях генерала.
И расчет оказался верным. Рыба клюнула на приманку. Уже на другой день поплавок ушел в воду, ибо не кто иной, как Ги Молле, занимавший теперь пост заместителя главы правительства, выступил в Национальном собрании и, подчеркнув свое, «большое уважение и большое восхищение» по отношению к генералу, просил его ответить на три вопроса: признает ли он правительство Пфлимлена в качестве единственного законного; осуждает ли он мятежные «комитеты общественного спасения»; будет ли он соблюдать конституционную процедуру в случае, если ему поручат сформировать правительство?
Генерал де Голль не отвечает на конкретные вопросы Ги Молле, ибо он намерен говорить со всей страной и о том, о чем он сам считает нужным сказать. Назначая пресс-конференцию на 19 мая, он не сомневается, что в предстоящие дни правительство еще нагляднее обнаружит свою беспомощность и нерешительность, а мятежники усилят свой нажим на Париж. Так и получилось, когда 19 мая после полудня в «Пале д'Орсэ», окруженном пятью тысячами полицейских, он впервые с июля 1955 года предстал перед взорами восьмисот журналистов. Его слова дышат уверенностью, благожелательностью, даже любезностью. И вообще он в великолепной форме, притом отнюдь не в военной. Генерал одет в штатский костюм.
«Я одинокий человек, — говорит де Голль, — который не смешивает себя ни с одной партией, ни с одной организацией… Я человек, который не принадлежит никому и принадлежит всем».
В этих словах сама суть тактики генерала. В соответствии со своей неизменной линией он хочет будто бы объединять нацию, а не раскалывать ее. В действительности, как всегда, он имеет опору среди самых разнородных сил. Что касается отсутствия «связей», то как же понять его многолетние отношения с голлистами, такими как Дельбек или Сустель? К тому же он вновь отказывается осудить мятежников, ссылаясь на пример правительства, которое даже наделило Салана официальными полномочиями. «Правительство, — говорит де Голль, — не осудило его. Почему же я, не являющийся правительством, должен это делать?» В самом деле, как он может осуждать его, если мятеж является его важнейшим орудием, которое может пригодиться? В момент пресс-конференции он уже знал, что несколько офицеров-парашютистов прибыли из Алжира, чтобы подготовить перенесение операции в метрополию…
В ответ на опасения в отношении его диктаторских намерений генерал с великолепным негодованием восклицает:
«Неужели вы думаете, что в возрасте 67 лет я хочу начать карьеру диктатора?» Аргумент эффектный, но не очень убедительный; история свидетельствует, что с возрастом властолюбие часто возрастает.
Он напоминает, что после войны восстановил Республику, хотя мог навязать свою власть. Он аккуратно перечисляет прогрессивные реформы, которые он провел в то время. Разумеется, он не упоминает, что иного выхода у него просто не было в тех условиях.
Но, пожалуй, самый любопытный момент пресс-конференции наступил, когда изумленные журналисты увидели внезапное превращение сурового «Коннетабля» в типичного парламентского деятеля, с обычной хитростью и лестью обрабатывающего депутатов перед важным голосованием. Это произошло, когда он начал высказывать комплименты в адрес социалистов. Всем было известно, как он их презирал, но сейчас в их руках находился ключ к парламенту.
Он назвал социалиста Робера Лакоста, бывшего губернатора Алжира, «своим другом». Но верх любезности де Голль проявил по отношению к Ги Молле: «Я глубоко уважаю Ги Молле. Во время войны он боролся, рискуя всем, за Францию и за свободу. Он был моим соратником…» Вспоминая свое первое посещение Арраса, где Ги Молле был мэром, он упомянул, что тот был рядом с ним на балконе ратуши, когда он обращался к населению с речью. Всегда отличная память на этот раз подвела генерала. Ги Молле не был на балконе. Впрочем, в таком театральном контексте, где все придумано, эта забавная ошибка выглядела вполне логично.
Закончив пресс-конференцию, продолжавшуюся почти час, де Голль так и не высказался по самому важному, алжирскому вопросу. В заключение он заявил: «Я сказал все, что намерен был сказать. Сейчас я возвращаюсь в свою деревню и буду оставаться там в распоряжении страны».
Выступление 19 мая серьезно отличалось от краткого, сурового заявления 15 мая. Тогда он нанес жестокий удар кнутом политической кляче Четвертой республики, теперь же он пытается успокоить спотыкающееся, обессиленное животное с помощью ласковых слов. Генерал хотел смягчить, умаслить оппозицию слева, социалистов. Пока это не удается. Ги Молле все еще никак не может уломать свою партию, совсем не расположенную к установлению власти де Голля. Но зато другой, правый фланг противника быстро переходит на сторону де Голля. Антуан Пинэ, лидер правой партии «независимых», решил открыто поддержать де Голля. Когда Ги Молле умолял его войти в правительство, чтобы создать «национальный союз» против мятежников и против де Голля, но главным образом против коммунистов, Пинэ ответил: «Нет, господин Ги Молле… От Парижа до Алжира существует один общий знаменатель: де Голль. Нужно обратиться к генералу… Либо он останется исторической личностью, либо вновь войдет в современность, чтобы вписать в историю новые страницы».
22 мая Антуан Пинэ едет в Коломбэ, предварительно встретившись с президентом Коти и премьером Пфлимленом: «Я скажу генералу все, что у меня на душе, даже если он выставит меня за дверь». Нет, де Голль встретил гостя очень любезно и беседовал с ним почти два часа. Обсуждается опять вопрос о форме передачи власти де Голлю. Он по-прежнему отказывается выполнять парламентские «обряды». Пинэ выясняет взгляды генерала по важнейшим вопросам внутренней и внешней политики. Особенно его волнует Атлантический союз. Де Голль не против него, но не скрывает желания «навести в нем порядок». По всем вопросам генерал стремится рассеять опасения Пинэ, не поступаясь при этом своими намерениями. Лидер правых («самых тупых в мире», как говорил Ги Молле) вполне удовлетворен.
Он так передавал свои впечатления: «Я нашел не Людовика XIV, а очень приветливого, очень человечного человека, пекущегося об интересах нации. Это — великий человек, великий француз». Вернувшись в столицу, он сразу же направляется в «Отель Матиньон» и рассказывает Пфлимлену о своей беседе: по его мнению, нужно «вводить» де Голля. А генерал продолжает переговоры, уговоры, заверения, улыбки и не скупится па комплименты. В тот же день, 22 мая, он устанавливает связь с группой радикалов Мендес-Франса, которые еще больше социалистов опасались де Голля.