— Ты понимаешь, что я тебе говорю?
— Да.
— Тогда приступаем.
— Может без меня, — взмолился Цанка, чувствуя неладное в голосе старухи.
— А с кем? Ты хочешь болтовни, скандалов и мучения несчастной одинокой девушки? — злобно шепелявила Авраби. — Быстро наложи еще дров в печь и поставь на нее молоко. Раздевайся, мой руки.
Вскоре зашипело молоко. Авраби с помощью тряпки взяла миску с белой жидкостью, бросила в нее две большие ложки барсучьего жира, все это вынесла на крыльцо с целью охлаждения, потом, вернувшись, полезла под нары, достала какой-то промасленный маленький узелок, развязала его, кинула в молоко какую-то едко пахнущую мелко обмолотую травку.
— Приподними ее, — приказала бабка, — раскрой ее рот, объясняй по-русски, что мы делаем.
— Откуда я знаю, что мы делаем? — усмехнулся Цанка.
— Как что — лечим, — рассердилась Авраби.
Эллеонора Витальевна слабо противилась, отворачивала лицо, скулила, тем не менее большую часть молока проглотила.
— Теперь — раздевай ее, — сказала старуха.
— Я? — удивился Цанка.
— Да, ты. Что ты на меня уставился? Что тут такого? Она больна, а мы знахари… Давай живее.
Цанка осторожно скинул одеяло, боялся дальше притрагиваться к женской одежде.
— Ты что, боишься ее, как покойника? Давай живее, а то действительно скоро похороним.
Эти слова встряхнули Цанка, он решительно приступил к действию. Кухмистерова еле слышно говорила «не надо», «пожалейте», из последних сил вяло сопротивлялась, потом под угрозой свирепого лица Авраби сдалась, отвернулась к стене, плакала, стонала.
Когда Арачаев снял верхнюю одежду, Авраби оттолкнула его.
— Так, дальше сама сниму… Женщине самое неудобное не голой быть, а в нижнем, не совсем свежем белье показаться… Так, теперь все… Бери жир барсучий и начинай растирать… Растирай до красноты, каждый кусочек тела, начинай со ступней и пяток… Три без боли, часто, но не сильно… Цанка, посмотри, какое у нее тело? Тебе вновь повезло! — и Авраби скрипуче засмеялась.
— Замолчи — ненормальная, — буркнул Цанка, хотя сам стал испытывать какое-то трепетное, позабыто-мятежное чувство от прикосновений к этому тонкому, изящно сложенному девичьему телу.
— Теперь положи ей в рот небольшой кусочек курдюка… Быстрее, быстрее… Переходи к телу, грудь смазывай, не жалей… Смотри, какие у тебя руки мощные, большие, прямо под стать ее грудям.
— Замолчи, Авраби! — взмолился Цанка.
— Ничего, ничего, — смеялась старуха. — Молодость — это жизнь, а потом одно мучение и страдание… Теперь переверни ее, три спину, мягче, мягче, с любовью… Такую, как я, небось не тер бы ни за какие деньги… Давай-давай, наслаждайся… Ишь как вспотел! Тебе тоже на пользу. Спину мни, мни сильнее, до красноты, пусть кровь забегает… Теперь ягодицы мни, в них вся гадость, весь холод собирается. Не жалей их, здесь нужно с силой, даже с болью… Теперь переверни, грудь снова смажь жиром, не жалей… Смотри, как пот выступил на ее лбу, смотри. Фу, слава Богу, вовремя успели, еще день-два и болезнь глубоко бы вошла в нее. Теперь одень на ноги ее эти шерстяные носки… Вот так, теперь раздевайся сам.
Арачаев застыл в изумлении.
— Ты чего, Авраби? — возмутился он.
— Не болтай лишнего, — спокойно ответила старуха. — Ты думаешь для чего я тебя, дурака, позвала? А то могла бы и соседку крикнуть… Раздевайся быстрее, ложись рядом, обними крепко. Не насилуй, постарайся разжечь ее, не торопись, только ни в коем случае из объятий не выпускай и одеяло смотри не срывай… Давай быстрее.
— Да не могу я, — вскричал Цанка.
— Что ж ты мне раньше не сказал, позвала бы я другого мужчину, — язвила старуха.
— Ну ты, вредина, — ломался Цанка.
— Ну так что, позвать соседа?
— Иди ты…