И вдруг, после стольких месяцев, Андрей Моисеевич встретил женщину: большую, толстую, пышущую здоровьем и страстью. Ученый Бушман сразу понял всю сущность Полины Матвеевны и безоглядно влюбился. Влюбился сразу, сильно, всем телом, навсегда. Он никогда до этого даже не обращал внимания на таких крупных женщин, и только теперь понял, как они красивы! Эта большая грудь, этот огромный зад, эти толстые ноги — как он хотел их обнять! Окунуться в них! Забыться и отдаться! Он представлял, как эти пышные груди с большими сосками будут двигаться взад-вперед по его щекам, как эти мощные, длинные, как столбы, ноги обхватят его тело и он своими тонкими руками будет гладить огромные ягодицы и!.. О, неужели это все огромное белое, нежное тело не достанется ему! Он чувствовал в себе гигантскую силу! Оказывается, только таких женщин надо любить! Вот это прелесть! Это счастье! Как много, и все мое! Только такой должна быть настоящая женщина! Только такой! Я дам ей всё! Всё!.. А потом хоть что! И физика — просто чепуха…
Однако он помнил — где он и кто он. С трудом он сдерживал свой язык, свои руки и ноги, чтобы не кинуться на нее, но глаза выдавали, они пожирали это большое тело, он смотрел на нее и облизывался. Все окружающие это видели и уже открыто смеялись. Разговоры быстро распространились и дошли до начальника экспедиции и даже мужа. Говорили, что они уже занимаются всем чем попало. Сплетня расходилась, обрастая все новыми и новыми небылицами. Люди смеялись и хохотали, сравнивая их. Слух дошел даже до заключенных, и только Бушман ничего не знал и ничего не слышал, иначе он повел бы себя по-другому.
Ревнивый муж Полины Матвеевны наконец не выдержал и с похмелья налетел на жену с кулаками. Поэтесса, не вынеся незаслуженных оскорблений, вцепилась ногтями в рыжую морду. Началась яростная драка; полетели стол, стулья, тарелки и все остальное. Шум стоял неимоверный. Соседи никак не могли разнять дерущихся, прибежали почти все вольнонаемные, в том числе и начальник. Только после его крика супруги угомонились. Сразу стали разбираться — кто прав, кто виноват. И тогда Полина Матвеевна закричала:
— Да как он мог даже подумать? Да где? Да как? Да с кем? — и она провела рукой на уровне пупка, как бы обозначая рост Бушмана.
Вокруг все захохотали, махнули рукой и разошлись, и больше не стали обращать внимание на страстные взгляды ничего не подозревающего физика.
Если бы Бушман знал о всех этих перипетиях вокруг его страсти, то он наверное бы изменил свое отношение к Полине Матвеевне, но он ничего не видел и не слышал, он весь был поглощен своей страстью. После драки с мужем никто из работников цеха не стал обращать внимание на их долгие беседы, и даже радовались, что у поэтессы нашлись свободные уши. Теперь, когда они вместе сидели, то в основном говорила не Полина Матвеевна, а Андрей Моисеевич. Своим шепелявым, вкрадчивым голосом он опутывал сладостными словами огромное тело. Рассказывал о Москве, о ее улицах, о роскошной московской жизни, о ее ресторанах и театрах, о концертах и об артистах. Он обещал, что скоро разберутся в его деле и освободят его, что он большой ученый, что он гениален и что враги и злая коварная жена упрятали его в такую глушь. И что когда он выйдет на свободу, он опубликует сборники ее стихов, что на концертах будут исполнять ее арии, она станет знаменита, почитаема. Он говорил, что она погубила свой талант, свою молодость, свою жизнь.
Андрей Моисеевич говорил это и сам искренне в это верил, он уже путался во всем — где правда, где ложь, где игра и где реальностью. Он уже сам стал верить в то, что он говорил, — это было так искренне, так чисто и красиво, что он хотел, чтобы только так все и было.
— Неужели Вы, Полина Матвеевна, хотите всю жизнь прожить в этой глуши? С этим необтесанным мужиком? — с неподдельной искренностью говорил ей Андрей Моисеевич. — Вы блистательная женщина! Вы творческая личность! Вы пропадете здесь! Вы погибнете! И будет поздно!
От природы румяное лицо поэтессы стало пунцово-красным, она печально опустила свою большую голову и по пухлым щекам потекли не капли, а целые ручьи слез.
«О, как она прекрасна! Как она божественна!» — думал вконец растроганный ученый.
Все новые и новые чувства охватывали его. Теперь вместо простой похоти и страсти у него появились к ней какая-то нежность, ласка, неподдельная любовь. Он хотел быть с ней — навсегда, вечно! Даже здесь… Нет, такая женщина — она достойна лучшего! Я буду жить ради нее! Я прославлю ее! Я сделаю ее счастливой!
— Дорогая, Полина Матвеевна! Мне честно говоря не удобно, но я больше не могу!.. Я люблю Вас! Люблю! Я бы бросился перед Вами на колени, но здесь столько людей, столько глаз! Они все тупые, черствые люди. Не люди, а звери. Они не поймут нас, они… — он замолчал, исподлобья посмотрел по сторонам, осторожно положил свою тощую, бледную, холодную, как лягушка, руку на ее широченное бедро, — Полина Матвеевна, я люблю Вас! Станьте моей женой! Не отказывайте!.. Мы уедем далеко-далеко!.. Я буду Вас на руках носить!
Он говорил и искренне верил в свои слова. Он любил эту прекрасную женщину, он готов был всю ее расцеловать, и любить, и жить с ней счастливо всю жизнь. Его голос неподдельно дрожал, он уже терял контроль, и наверное в следующее мгновение он бросился бы к ней в ноги, но она опередила его. Ее огромное тело встало, заплаканные, налитые кровью глаза смотрели на него сверху, она грациозно провела ладонью по лицу, затем одним телом повернулась в сторону и с надрывом, тихо сказала:
— Не говорите, не говорите так. Вы раните мое сердце!.. Прощайте!
И она, опустив руки, на цыпочках стала удаляться. Ей казалось, что она на сцене. Сколько раз она мечтала услышать такое излияние любви. Ведь никто, никогда ей такого не говорил. Даже если это и ложь — как это было красиво! Какие слова! Какой голос! Нет — это правда!.. Овация! Овация! Зрители хлопают ей, аплодируют стоя, а она, счастливая, покидает сцену. Вот это кавалер, вот это мужчина! Какие манеры! Слова!.. Я счастлива!!! Счастлива!!! Я буду в Москве! В театре! Я!..
В это время Андрей Моисеевич печально сидел и думал об этой прекрасной женщине. «Какая она чистая, кристально чистая! Только в этих девственно чистых краях я мог встретить такую женщину! Я всю жизнь буду с ней! Я никому не дам ее в обиду!» После этого эпизода Полина Матвеевна ходила вся сияющая и окрыленная. Как ни странно, к ней пришло счастье и напрочь покинуло вдохновение. Она уже не могла больше писать и петь песни, она стала другой — любимой. Ее поведение изменилось. Она стала делать вид, что совсем не замечает влюбленного физика, стала одевать белую блузку под грязный ватник, вместо огромных валенок надела красные сапоги, от нее несло запахом дешевых духов, она стала курить, говоря, что все творческие люди должны курить и что курение способствует глубокому мышлению. На удивление всем Полина Матвеевна вплотную занялась работой — она стала все контролировать, все записывать, взвешивать. И все это она стала делать тихо, с важностью и ответственностью.
Как и у большинства женщин, у нее появилась единственная мечта — она хотела, чтобы все женщины, все мужчины, весь мир знал, что ее любят, из-за нее страдают, ее хотят. В этот момент жизни ей особенно хотелось, чтобы об этом узнал ее рыжий муж, чтобы он бил ее, ревновал и может быть стал драться с маленьким физиком. Однако муж после последней драки плюнул на все и даже был рад, что не имеет дело с «этой коровой». Окружающие, разумеется, все это видели — это их крайне развлекало, и они жаждали развития событий, но как назло Полина Матвеевна сделала очень большую паузу, острота ощущений упала, люди привыкли к белой блузке, к сапогам и к запаху духов. Один только Бушман не находил себе покоя. Как человек чересчур целеустремленный, он не мог не достичь поставленной цели. Ее отчужденность еще больше его притягивала. Но, зная свое положение заключенного, он боялся идти напролом. Он решил взять обаянием и терпением, хотя последнее давалось ему с трудом.
Искренне влюбленный Андрей Моисеевич — страдал. По ночам ему не спалось, он мечтал о Полине Матвеевне, он хотел обладать этим большим телом с четко обозначенными контурами. Понимая, что особое рвение к женщине скрывать от окружающих тяжело и пытаясь хоть как-то забыться, Бушман все свои умственные силы направил на производство. Вдохновленный чувствами неразделенной любви, молодой ученый стал выдавать массу новых идей, и главным показателем его творений было то, что значительно увеличился выход конечной продукции — золота. Все руководство так называемой экспедиции было восторге. То, что они не могли сделать за предыдущий год, с помощью идей Бушмана они сделали за три-четыре месяца. Начальник колонии и главный инженер, как люди образованные и гражданские, с почтением относились к интеллекту физика, они пытались создать для него все условия для плодотворной работы. А идеи Бушмана не кончались — каждый день он придумывал что-то новое — рациональное. Видимо, душевные страдания влияли на творчество ученого, и как Полину Матвеевну тянуло к написанию романтичных стихов, так и Бушмана озаряли все новые и новые идеи. Рациональных предложений у Андрея Моисеевича было так много, и все они носили такой широкий размах, что руководство вынуждено было их прятать в столы, на полки и подальше от своих глаз. К тому времени предложения ученого распространялись не только на основное производство, но и на другие подразделения жизнеобеспечения.
Наконец, узнав, что его предложения стали оставаться без какого-либо внимания, Андрей Моисеевич, как человек особо практичный и ценящий в своей работе только материалистический эффект, перестал думать о производстве. Теперь ночи стали снова длинными, одинокими, мечтательными. И вдруг его осенило — муза посетила влюбленную душу. Он неожиданно за ночь написал стихотворение, полное любви, страдания, верности до конца жизни. Все эти чувства гениальный во всех отношениях Бушман умудрился поместить в одно четверостишие. Он смог написать еще две строчки, но на большее никак не находил нужных слов. Решив, что краткость сестра таланта, ученый аккуратно переписал свое произведение на чистом листке и вновь и вновь читал, пытаясь выучить наизусть. Конечно, рифмы в этом стихотворении не было, зато дважды упоминалось имя любимой: вначале полностью, даже официально — Полина Матвеевна, а в конце уже с нежностью — Полюшка! Несмотря на всю угловатость поэтического послания Бушмана, по своему содержанию оно наверно превосходило все произведения Полины Матвеевны вместе взятые.
На следующее утро напыщенная женщина явилась на работу, машинально раскрыла журнал учета рабочего времени и обомлела. Перед ней лежало короткое любовное послание, полное чувств и страданий, и главное в нем дважды упоминалось ее имя — и с такой нежностью, что она не выдержала, и когда в третий раз перечитывала стихотворение, после слова — Полюшка — к ее горлу подкатил какой-то невиданный до этого приятный ком, и глаза невольно прослезились. Она вся сияла! Это была кульминация. Она была готова на все. На всё — ради любви.
Полина Матвеевна, размахивая толстыми руками, уже с самым серьезным видом шла к физику. Войдя в маленькую каморку Бушмана, она решительно вплотную приблизилась к нему. В маленьком помещении стало тесно, испуганный физик сидел за столом, чувствуя своим плечом движения мощного живота любимой женщины и боясь поднять глаза. Наконец тяжелая рука Полины Матвеевны легла на лысую голову ученого, поглаживая ее, сползла на костлявые плечи, и она с силой прижалась к нему. — Андрей Моисеевич, Андрюша! Я так люблю Вас! — она заплакала. — Я вечно буду Вашей. Я спасу Вас! Я сделаю все ради Вас!
— Ради Бога, дорогая, успокойтесь, — говорил напуганный ее поведением Андрей Моисеевич, — нас могут увидеть. Перестаньте, пожалуйста.
Решительными движением Бушман вскочил и стал выталкивать дрожащую женщину из помещения в цех.
— Ради Бога, не губите меня. Уходите, уходите пожалуйста. Двери раскрылась, и Полина Матвеевна уже сделала шаг наружу, находясь лицом к физику.
— Может быть я ночью к Вам приду? — умоляюще спросила она.
На мгновение Бушман замер. Слова женщины парализовали его движение, одни глаза бешено бегали под линзами очков. Наконец он обхватил потные руки Полины Матвеевны, тряхнул их.
— Да, да. Непременно приходите. Непременно. Буду ждать Вас… Я дверь в цехе оставлю открытой… Только осторожней. Этот день длился бесконечно долго. Наконец наступила ночь. Бушман лежал в своей каморке, прислушиваясь к каждому шороху. Его терзали противоречивые чувства. Он боялся, что их обнаружат, и тогда ему конец. Вместе с тем он страстно желал ее. Вдруг что-то скрипнуло: он замер, раскрыв рот. Снова — уже тягучее — тот же скрип. Дверь! Он бросился к двери. Они встретились. С силой обняли друг друга, и не говоря ни слова, их губы сошлись. Бушман ощутил всю прелесть позабытых чувств. Не прекращая страстного поцелуя, они неуклюже подошли к нарам, Андрей Моисеевич ловко уложил ее и лег сверху. Теперь он целовал все ее лицо, шею, уши. Его очаровывал запах хозяйственного мыла от ее пышных свежевымытых волос, ему было приятно, как нежно царапали его лицо холодные сережки. Он весь предался страсти, забыв обо всем на свете, он был в восторге, ему нравился смешанный запах, исходивший от нее.
Наконец он стал ее раздевать. Полина Матвеевна пыталась приподнять свое могучее тело, как-то помочь физику, но из этого ничего не выходило. Тогда Андрей Моисеевич с силой поднял ее, поставил на ноги, он запутался во всех этих шнурках, кнопках, пуговицах. Он тяжело дышал, сердился, сопел. Когда физик наконец добрался до нижнего белья, то Полина Матвеевна сделала вид, что не хочет снимать последние преграды, тогда Бушман резко одернул ее руки и продолжил свое дело. Потом быстро разделся сам.
Укрывшись тонким одеялом, они лежали на узких нарах. Андрей Моисеевич чувствовал под собой мощь и величие женского тела. Он целовал и ласкал ее всю. Лицо, толстую шею, большие груди, живот, толстые длинные ноги и все остальное. От их движений деревянные нары жалобно скрипели. Полина Матвеевна пыталась что-то говорить на ухо Бушмана, но тот был занят страстью. Он как хотел ворочал огромное тело, наслаждался всеми частями пышных конечностей. Вскоре женщина угасла, она тяжело, безучастно легла, раскинув руки, а маленький ученый все продолжал и продолжал свои резкие движения, от этих толчков голова ее уперлась в стенку, голова невольно согнулась, в едином такте слились скрип нар и стоны женщины. Ритм все нарастал, нарастал, и наконец все кончилось, наступила тишина и слышалось частое разрозненное дыхание.
— Вставай, уходи, — прошептал Андрей Моисеевич.