Молодой организм Арачаева постепенно набирал силы, он стал больше ходить, появились аппетит, сила в конечностях. Снова в нем проснулись его генетические черты: невосприятие общности и групповщины, максимальная свобода, самостоятельность и независимость, а также скрытный характер лидерства. В санчасти снова воцарился полнейший порядок. Хотя Цанка никогда до этого не был в армии, он инстинктивно чувствовал организационную иерархию. Каждый больной, за исключением тяжелых, получил задание. Каждый день все подметалось, мылось, подчищалось. Во время уборки Цанка ходил по коридору и выкрикивал различные команды и замечания: кого-то ругал, кого-то хвалил, над кем-то смеялся и даже издевался. В целом он умело создавал в санчасти командный дух, чувство взаимопомощи и взаимоподдержки. И все это он делал с душой и с охоткой. Безразличный ко всему служебному, начмед Семичастный был несказуемо доволен инициативами Арачаева, и наверное за это уважал его.
За неполные два года колымской жизни Цанка полностью адаптировался к местным условиям: он быстро распознавал людей; мало болтал; обходил стороной начальство; был близок к столовой и к санчасти; и самое главное, он не стал блатным и тем более не мог стать политическим, как он сам о себе говорил — он был чеченцем. Однако эта жизнь его никак не устраивала, он боялся морозов, боялся холода, боялся солдат, боялся долгого срока. Он хотел домой, в свои высокие горы, чтобы выпить чистой, прозрачной воды из родного родника. Днем и ночью это желание не покидало его, он всегда думал, как бы приблизить этот момент, и не знал, как это сделать.
К тому времени Семичастный и Бушман снова сдружились. В их судьбе было много общего: одного возраста, москвичи, образованные, скучающие по одному городу, по родным улицам, родителям. Обе мечтали покинуть эти злосчастные места — просто один был неволен, а другой слабоволен. Они сдружились так, как могли сдружиться заключенный и вольнонаемный, попавшие в одинаково сложные житейско-бытовые и климатические условия. Андрей Моисеевич Бушман обладал каким-то гипнотическим природным даром. За глаза его все не любили, ругали, проклинали, но стоило ему появиться, как все эти мысли уходили на задний план. Про него нельзя было сказать, что он человек высокообразованный, он мало разбирался в истории, литературе и в целом не любил гуманитарных наук, считал, что это дело болтунов и врунов. По природе будучи прагматиком, он любил точность, расчет и практицизм. Даже к своей любимой науке — физике — он подходил только с рациональных позиций. Еще на третьем курсе во время лекции он услышал, что будущее за исследованием электромагнитных волн, и молодой студент Бушман отодвинул в сторону все учебные дисциплины, даже по физике, он днем и ночью копался в литературе по электромагнитным колебаниям и волнам. В конце обучения он не мог назвать точно ни одной исторической даты, кроме как Октябрь 1917 года, более того, он даже путался в законах элементарной физики, но зато он знал все или практически все по теории волн. Его уровень знаний значительно превосходил подготовку некоторых преподавателей. Бушман стал выделяться как яркая звезда, как специалист. Его не могли не заметить, и он стал быстрее расти в научной среде.
У Бушмана в жизни была четкая и ясная цель. Он еще в школе понял, что ему не достичь высот по партийной или другой общественной линии из-за своего непонятного прошлого. В быту он был неприхотлив, но в то же время несносен для окружающих. Получив в детстве тяжелый урок, он всю жизнь думал только о себе, и знал, что все в конечном счете зависит только от него. У него была любимая поговорка: «Что посеешь — то и пожнешь». Выпуклые черные глаза, смуглая кожа, кучерявые смолянистые волосы всегда выделяли его из среды сверстников. Как он потом говорил, окружающие сделали из него еврея. Бедные в прямом и в переносном смысле родители Андрея Моисеевича мечтали, что их единственный сын станет, как и они, врачом и по крайней мере будет всегда иметь кусок хлеба; они с детства готовили его в поступлению в мединститут. Однако повзрослевший сын сделал самостоятельный выбор.
— Я не хочу видеть постоянно больных людей. Да и врач — это усредненный человек, — говорил он матери. — Ты ведь, мама, сама знаешь: выздоровеет человек — благодарят судьбу, умрет — ругают врача. Да и деньги, получаемые от больного, — это больные деньги, какими бы большими они ни были… Назови мне имя хотя бы одного великого врача? Их нет. Потому что всё, говорят, в руках Бога и самого человека, а врач — это шулер, получится — хорошо, не получится — Бог с ним.
Тогда родители предложили молодому Бушману другие специальности, от юриста до художника и музыканта, но Андрей Моисеевич стал физиком. У него была цель, и он к ней шел, шел упорно, стремительно, настырно. Эта цель достигалась трудом — повседневным, еженощным, тяжелым. У него не было друзей, а были знакомые и коллеги, он не умел отдыхать и не мог отдыхать. Праздники и выходные дни были для него кошмаром, он любил работать, его любимое место — была библиотека, вместе с тем он не любил лаборатории, не любил пачкать руки. Позже, когда он уже достиг первых высот, он говорил: «Эксперимент — это удел лаборантов. Мы должны мыслить. Наука — это мысль». И действительно ему повезло — вместе с работоспособностью ему досталась мыслящая голова.
Бушман много публиковался, выступал с докладами, никогда не спорил с начальством, умел льстить, презирал подчиненных, иначе говоря — шел столбовой дорогой к цели. Единственное, что сдерживало, — это его молодость. По возрасту он не вписывался в эти дряхлые Президиумы, Советы. Но он имел выдержку и терпение. Он ждал своего часа. Однако судьба распорядилась иначе. Вначале к его товарищу, однокурснику, ушла нелюбимая жена с дочкой. Это его мало задело, хотя он и пытался изобразить из себя обиженного и пытался найти у начальства соболезнование и даже участие.
С присущим ему практицизмом он и из этой ситуации получил, как он сам считал, некоторые выгоды. Во-первых, по собственному желанию уволился с работы его бывший товарищ — явный конкурент. Во-вторых, он избавился от жены, как он говорил — пустышки, и, наконец, третье, у него как у пострадавшего осталась большая жилплощадь и уйма свободного от семейных обязанностей времени.
Вместе с тем, Андрей Моисеевич не был ученым-сухарем. Он иногда любил хорошо погулять, выпить, и особенной страстью у него были женщины. Нельзя сказать, что у него было много любовных похождений и успехов на этом поприще, но если он встречал на жизненном пути красивую женщину, он терял голову. Внешне маленький, хилый, невзрачный, Бушман вечно стремился к красавицам. Это была единственная страсть, на которую он, не жалея, мог потратить и день, и неделю, и месяц. С женщинами он бывал щедрым, внимательным, любезным. Достигнув своей цели, он их быстро бросал и больше не возвращался. Однако нельзя сказать, что и здесь он всегда добивался своей цели. Иногда, потратив на очередную красавицу много времени и средств, он убеждался, что этого всего еще недостаточно для покорения сердца возлюбленной, и тогда натура брала свое. Он сам себе говорил, что тратить больше времени и средств нет пока возможности и что у него дела есть и поважнее, да и вообще не такая уж она и красавица — бывали и лучше.
После развода с женой он несколько месяцев наслаждался покоем, пока вдруг не обнаружил, что у него пропала рукопись. Это был его фундаментальный труд, он готовил его для решающего удара. Это была основа его докторской диссертации, и Андрей Моисеевич не публиковал ее только по одной причине — он не мог определиться, кого взять себе в соавторы. В конце концов в его списке остались только две важные персоны — оба академики, оба заслуженные люди. Брать обоих в соавторы было нерационально, а кто перспективней — он не мог определить… И вот эта важная рукопись пропала. Бушман был в ярости, он знал, что это могла сделать только его бывшая жена. Он стал действовать, но его опередили. Впервые в жизни он просчитался, он не учел специфику окружающей среды, он жил в другом мире, в других измерениях и пренебрегал исторической реальностью Советского строя, а если быть точнее, российской действительности и традиционности. Ведь Бушман не любил и не знал ни русской истории и ее словесных выразителей-литераторов. Бушман изучал только законы природы; и знал, что они незыблемы и от человека не зависят, но он не знал законов общества и не знал о роли личности в истории.
Вначале после ареста Андрей Моисеевич не мог ничего понять, он думал, что это простое недоразумение, но вскоре он все увидел, проанализировал и понял. Это был полный кошмар, отчаяние, конец. Но конец не наступал, каждый день начинался как обычно, и были каждый день новые проблемы и заботы. Каждый день шла интуитивно борьба за жизнь. Так как Бушман не был азартным человеком, он в конце концов стал думать и взял себя в руки. Он понял, что сдаваться нельзя.
Теперь у него было много времени просто подумать, проанализировать всю свою прошедшую жизнь. И Бушман решил, что он еще молод, он полон сил, он должен вопреки всему выбраться из этой ситуации и выжить. Чтобы хоть как-то забыться, он постоянно думал о своих теоретических изысканиях. И наконец, стоя в душном вагоне, ночью на него пришло прозрение. Он сделал открытие. Боясь забыть все, он вслух повторял все формулы. Он понял, что все его предыдущие труды, в том числе и украденный, детский лепет — по-другому изложенные старые идеи. И теперь его осенило, эти тяжелые мучения и страдания привели его к величайшему открытию. «Ведь правильно сказано, что только через страдания познаешь истину», — думал он. И тогда Бушман сделал для себя только один вывод — он гениален, а эти страдания закономерность. Все великие страдали — он об этом лично не читал, но где-то слышал.
Правда, страдания оказались суровыми. И несмотря на своей небольшой рост, хилое телосложение, Бушман смог вынести все тяготы судьбы. Видимо, в нем была заложена огромная жизненная энергия, страсть к жизни, жизненный азарт и вечный поиск, поиск не чего-то абстрактного, идеалистического, тем более духовного, а поиск пути к конкретной цели, и выбор наиболее оптимального маршрута движения без разбора методов и средств. Переживший с детства много лишений и потрясений, дух Андрея Моисеевича был закален к превратностям судьбы. Первые дни после ареста он просто был удивлен, а не потрясен, и когда понял, что это не ошибка и что он не один такой, он определил, что это система и он попал под общий пресс. Им не овладело отчаяние, не было никаких слез и просьб, конечно был страх перед неизвестностью, перед тяжелой большевистской машиной, перед не интересовавшей его до этого идеологией.
Аналитический ум Бушмана быстро определил ошибки и упущения прошлого, сделал соответствующие выводы и определил новые, промежуточные, совсем неожиданные цели жизни. Он понял, что теперь главным является выжить — выжить любым образом, и впредь не жить в этом обществе, в этом государстве. Он жалел, что его родители, в отличие от их друзей и родственников, побежали при погромах на Украине в Москву, а не в Европу. А выжить в Европе он сможет, и не хуже, чем другие. Главное у него есть идеи, у него есть наука, и ему не по пути с этим поголовным быдлом. Однако судьба сложилась так, что он день и ночь делил с этой толпой голод, холод, зной, вшей и саму жизнь.
Андрей Моисеевич видел, как огромные, здоровые мужики, имеющие за плечами жизненный опыт, карьеру, много друзей и родственников, попав в заключение, теряли волю, терпение и самообладание. Он видел, как здоровые, сильные с виду мужики рыдали, дрожали, на коленях умоляли о пощаде надзирателей, а потом в отчаянии пытались покончить с собой. Бушман всего этого не понимал и не выносил, он стойко, с терпением выносил все страдания и лишения, при этом он не гнушался ничего: он мог своровать, ограбить, обмануть, польстить, и все что угодно, лишь бы выжить. Однако при этом он ни перед кем не унижался и ничего не просил.
Однажды в зной, в жару они стояли в переполненных вагонах на одной из маленьких станций где-то в центре Сибири. Утром и вечером давали немного воды и еды. Еда заключалась в хлебе и селедке, воды было очень мало. К тому же так называемые блатные все забирали себе. Каждые утро и вечер к вагонам подходили три-четыре молоденьких солдата с ружьями и чуть-чуть раздвигали двери скотских вагонов. В переполненном вагоне находилось более ста умирающих от жажды и жары здоровенных мужчин, и ни один их них не смел даже роптать по поводу своего содержания. Одни говорили, их было абсолютное большинство, что им интеллигентность не позволяет, а другие считали, что в заключении им лучше живется, чем на воле.
В конце концов Бушман потерял терпение и стал открыто призывать людей к бунту.
— Нас сто человек в вагоне, тысяча в составе, да мы снесем все на своем пути. Что такое три солдатика на сотню разъяренных мужиков?
На следующий день ученого-физика одного вытащили из самой середины вагоны и на виду у всех долго били ногами. Потом молча закинули в вагон обратно. Уже в вагоне блатные разобрали его вещмешок, вывернули карманы. Это был последний жизненный урок для Бушмана, он потерял здоровье и свои очки, но приобрел окончательно веру, что жить с холуями можно только по-холуйски.
Этот случай не сломил ученого, он еще больше стал презирать окружающих, ненавидел их всех. Он стал жестким и жестоким, он ни с кем не церемонился. При этом в открытый конфликт не вступал, а действовал исподтишка и с коварством. Все это вместе взятое помогло ему выжить и дойти до самых отдаленных бараков суровой Колымы.
По прибытию в колонию он тоже не растерялся. Пока все заключенные — усталые, голодные, холодные — пытались понять, куда они попали и что с ними будут делать, Бушман, вопреки всему, нашел в себе силы в тот же день пойти к начальству и предложить свои недюжинные возможности. И хотя в личном деле было написано, что он ученый физик, Бушман заявил, что он также медик, парикмахер, бухгалтер и искусный истопник.
Ни одного дня не проработав на чистом воздухе, то есть по добыче золотоносной руды, Андрей Моисеевич сразу же стал ответственным по котельне. При этом он полдня еще выбирал, что ему подходит. Так он сумел себя поставить. На этом его должностной рост не прекратился. При каждом удобном случае он говорил, что является практически единственным специалистом в стране по изучению свойств драгоценных металлов и знает наиболее эффективные способы максимального выделения золотого песка из породы. Эти слухи, как и все остальные, быстро дошли до начальства. И когда дела по технологии выработки золотоносного песка в колонии окончательно зашли в тупик, а связи с материком не было, — начальство обратилось за помощью к Бушману.
К тому времени Андрей Моисеевич работал уже фельдшером в санчасти и вместе с Арачаевым готовился совершить побег. Поэтому он попытался остаться на прежнем месте. Начальство это приняло как скромность ученого и настояло на переводе заключенного в лагерь вольнонаемных. Здесь жизнь была еще более легкой, чем в котельне. Правда, у него не было теперь своей комнатушки, и к этому было еще одно неудобство — он ничего не знал в этом горном деле. Тем не менее его солидная научная база и природная одаренность позволили ему быстро разобраться в ситуации. Уже через неделю он усовершенствовал технику производства: многие процессы стали механическими; уменьшился ручной труд; некоторые операции были ликвидированы; изменилась сама организация производства. А спустя месяц-полтора, когда Андрей Моисеевич разобрался со всеми премудростями золотодобычи, — он практически в корне изменил саму технологию производства. После этого резко увеличился выход золотого песка из породы.
Популярность Бушмана росла. Он пытался сделать все так, чтобы в нем нуждались каждодневно. Он специально ничего не доводил до логического конца. Все аварии, поломки требовали присутствия ученого. Фактически Бушман руководил небольшим коллективом, и ему было это очень тяжело и в то же время приятно. Приятно потому, что он любил себя и власть, а тяжело от того, что он знал свою надменную натуру и боялся обнажить ее. Здесь среди вольнонаемных он практически не пил, боясь эксцессов, редко курил, несколько выправил свое пошатнувшееся здоровье. В общем делал все, чтобы его досрочно освободили как доброго и нужного Родине человека.
Все свои слабости или наоборот силы смог приглушить молодой физик — кроме одного. В нем снова проснулась страсть к женщинам, точнее к женщине. Если быть верным — это была не страсть, и разумеется не любовь, это была просто похоть, просто мужская плоть, просто большие черные выпуклые глаза Бушмана видели каждый день огромное женское тело. Тело высокое, белокожее, толстозадое, с большими, как вымя, грудями, с румянцем на лице и с карими блестящими глазами.
В колонии были еще бабы, но на них Бушман даже не смотрел. А вот эта огромная бабенка привлекала его внимание, тем более что они работали в одном помещении. Звали ее — Дацук Полина Матвеевна. Она была женой офицера, командира взвода, здоровенного, вечно выпившего рыжего хохла. Сама Полина Матвеевна была родом с Кубани. С детства ей говорили, что она останется в девках, потому что нет в их хуторе такого здоровенного мужика, чтоб обнять Парашку. Однако дочь крупнейшего в районе председателя колхоза встретила в райцентре на объединенном комсомольском собрании здоровенного рыжего курсанта, сама первая заговорила с ним и вечером первая приглашала его танцевать. В ту же ночь на бричке они уехали в станицу к ее родителям, через неделю сыграли роскошную как жених и невеста свадьбу, и молодые уехали.
И вот служба закинула их в эту глушь. Все однокурсники Дацука быстро росли, получали новые звания, должности, квартиры, а Полинкин муж все стоял на месте. Его неповоротливость, украинский говор, рыжая шевелюра и такая же морда делали его объектом смеха и издевательств. К тому же он пил, как сапожник. Жену свою он любил, ко всем ревновал, боялся и беспрекословно слушался. А Полина Матвеевна вечно била мужа, обзывала его рыжий пес, жаловалась на судьбу и относилась к мужу как к пустому месту. Однако физически его боялась. При этом она писала любовные стихи, всем их читала и мечтала о сказочном принце.
Когда-то в молодости Полина Матвеевна закончила курсы счетоводов, и поэтому ей поручили вести весь учет в колонии. Однако большое тело Дацук думало не о цифрах и счетах, а о стихах, страстной любви и красивой жизни. Через месяц она так все напутала, что потом трудно было во всем разобраться. Тогда ее перевели в производственный отдел, для учета золотоносного песка. Добыча только начиналась, продукции в принципе не было и считать было нечего. Днем она уходила в холодный цех, садилась в свою маленькую каморку и весь день могла писать стихи. Потом насильно хватала кого-нибудь и, жестикулируя своими толстыми руками, сжимая часто свою большую грудь или обнимая себя, читала очередное творение. Иногда к ней приходило особое озарение, и эти строки обрастали мелодией, и тогда она, топая и припрыгивая, носилась с песней по цеху. Сослуживцы боялись ее, за спиной смеялись, рассказывали о ней анекдоты, однако сказать ей что-либо в лицо не смели. Полина Матвеевна в гневе была грозна и сурова. Все помнили, как она просто разделалась с одним из своих обидчиков — несколько нанесенных ею ударов были столь мощны, что здоровый мужчина еле ноги унес. Если кто-то попадал ей в руки после очередного озарения, то он должен был внимательно, молча выслушать все четверостишие (благо длиннее обычно не бывало, за исключением особо романтичных дней) и самым серьезным образом минут пять после этого восхвалять гениальное произведение. Если при этом, не выдержав, вырывался наружу смех, то слушатель покрывался таким громким матом, что все дрожало. Однако поэтесса не была злопамятной, и на следующий день в ее мощные руки мог попасть тот же бездарный слушатель, но уже умудренный опытом.
Когда уже стихи и их автор всем порядком надоели, в цехе появился Бушман — маленький, тощий, по-тюремному с синюшным цветом кожи, в огромных очках. Он стал очередным слушателем романтических произведений Полины Матвеевны, но он не был невольным слушателем, напротив, он слушал ее и при этом с каждым разом все внимательнее и внимательнее разглядывал. Его поражали эти габариты, эти четкие, мощные линии тела, эти толстые, слюнявые губы, этот румянец.
Андрей Моисеевич всегда и во всем был расчетлив, хладнокровен, практичен. Но он знал, что у него есть одна слабость — это тяга к красивым женщинам. Некрасивых он вообще не замечал. А если быть точнее, он никогда не считал это слабостью — он считал: это нормальное мужское чувство, и даже достоинство. Встретив очередную красивую женщину, он влюблялся в нее. Это бывало не просто стремление, это была настоящая любовь, может быть мимолетная, мгновенная, но всегда со страданием, со страстью, с нежностью. Он полностью терял контроль над собой, забывал обо всем, тем более о работе. Отдаваясь прекрасным чувствам, он становился сказочно щедрым, искренне влюбленным. В эти мгновения он был готов на все ради любимой: развестись с женой, уехать куда угодно, взять в долг и прогулять. К его счастью, эти мгновения быстро проходили и он снова углублялся в свою научную работу, при этом чувствуя вокруг себя и внутри себя какую-то пустоту…