— Посмотри, что у меня…
Васька развел полы своего грязного пиджака, и Володя увидел бесчисленное множество приколотых к подкладке шпилек. Мальчишка ахнул от удивления:
— Где ты взял?
— Эге-е! — осклабился Васька. — Много будешь знать, скоро состаришься. — Ткнул пальцем в голову. — Шевелить мозгами надо. У меня еще не такое есть…
Васька достал из-за пазухи маленькую губную гармошку и показал Володе:
— Видишь? Итальянская!.. За бутылку самогона выдурил у солдат.
— Зачем она тебе?
— Вот глупый! Научусь играть, буду зазывать к себе покупателей.
— Они слюнявили ее, слюнявили, а теперь ты…
— Ничего, зато деньжата поплывут ко мне в карман.
— Что ты с ними, с деньгами, делать будешь? У тебя и сейчас, наверное, тысяч сто есть. А если запретят их?
Васька застегнулся, погладил себя ладонями по звенящим полам пиджака.
— Эге-е… Это кто же запретит?.. Чего ты мне голову морочишь?.. Вот как понаедут бабы, как увидят! Каждой надо шпильку… Особенно девушкам. Разве я не знаю? Будут у меня деньжата…
Володя не завидовал Ваське. Но его хвастовство бесило парня. Подумаешь, выменял заслюнённую гармошку и уже задается! Нашел чем гордиться!..
Чтоб как-то утереть Ваське нос, чтоб сбить с него спесь, Володя сказал:
— Все это пустяки! Вот я… вот я разговаривал с нашим майором…
Васька недоверчиво прищурил глаз.
— Да вре…
— Разговаривал, клянусь. Вот так, как с тобой. Он сказал, что, когда вернется наша власть, напишет обо мне в газету.
— За какие ж такие подвиги?
— А может, я охранял майора от полиции, откуда ты знаешь?.. Ты вот какой — шпильками да иголками торгуешь, а я…
У Васьки даже нижняя челюсть отвисла от удивления.
— А где ж майор?
— Много будешь знать, челюсть совсем отвалится. Держи ее обеими руками!
Володя засмеялся и побежал на базар.
— Завтра, как только стемнеет, тронусь в путь, — сказал майор Залета.
В хате стоял сумрак. В одном углу сидела Тамара, молчаливая, торжественная и гордая тем, что помогла другу отца: за короткое время вылечила глубокую и запущенную рану на ноге; в другом углу — Анатолий, Борис и Иван. Володя, как всегда, дежурил на улице.
— На прощание я вам скажу несколько слов, — произнес майор, затягиваясь цигаркой. — А чтобы все было понятно, начну по порядку. Начну с того дня, когда в нашу шахту под названием «Мокрая» привезли как-то пузатую слепую кобылку Азу, по дешевке купленную у бродячих цыган. Тогда, до революции, на Донбассе в шахтах было много лошадей — механизации почти никакой, обушок, саночки, коногоны. Привязали слепую Азу к конюшне, под землей, дали поесть, а на второй день погнали на работу. Намаялись коногоны, пока приучили ее ходить по шпалам в штреке. А кобылка оказалась сообразительная и быстро освоилась. Слепая от рождения, она не грустила от того, что стоит вечная ночь, где никогда не бывает солнца. Лошади, которые стояли рядом, были куда несчастнее: они ослепли здесь, в шахте, потому что отсутствие света неизбежно ведет к слепоте.
Вскоре Аза принесла жеребенка. С белой залысинкой на лбу, с белыми чулочками па ногах. Шахтеры очень полюбили жеребенка и дали ему кличку Стригунок. Нельзя сказать, что это имя такое же красивое, как и у его матери, но Для нас оно было самым лучшим, потому что жеребенок был веселый и озорной, как и подобает всем стригункам. Кроме всего прочего, Стригунок был зрячим, и мы оставляли возле него несколько зажженных ламп, чтоб он не ослеп.
Когда Стригунок подрос, мы взяли его после смены в клеть и вывезли на свет божий. До этого, по совету опытного стволового[18], завязали ему мешковиной глаза. Ну, вывезли, повели в степной овраг, находившийся недалеко от шахты. В овраге журчала вода, росла густая трава, цвели цветы. Подождали немного, пока жеребенок привыкнет к яркому свету, потом совсем сняли повязку.
[18] Стволовой — рабочий, управляющий спусковым механизмом в шахте.