— Понятия не имею, ей-богу, — сказала я.
— Я рада, что ты вернулась.
— Не смогла придумать ничего лучше.
— Ты забавная.
— Ничего забавного тут нет.
— Да?
— Истинная правда.
— Ох! — сказала она. — Репетиция хора. Я и забыла.
— Чего репетиция?
— Твоего хора. Ты сказала, спешишь на репетицию.
— Не пою я ни в каком хоре, Клэр. Никогда не пела. Никогда не спою. Извини. Нет никакого хора.
Похоже, она обсосала эту мысль до косточек и только тогда не сдержала улыбки:
— Ты ведь останешься, правда? Дашь ногам отдохнуть. Поужинаешь с нами. Муж должен вернуться часам к шести или около того. Ты останешься?
— Ох, не думаю, что мне стоит…
— Двадцать долларов в час? — спросила она с той же улыбкой.
— Кто ж откажется, — рассмеялась я.
Мы сидели в уютном молчании, и она кружила пальцами по ободку своего стакана, но затем, оживившись, вдруг попросила:
— Расскажи мне снова о твоих мальчиках.
Эта просьба вызвала раздражение. Я и думать о своих мальчиках больше не хотела. Так странно, всего-то нужно было оказаться в чьем-то окружении, стать обстановкой чьей-то чужой комнаты. Взяв дольку лимона, я сунула ее за щеку. Кислый вкус заставил встряхнуться. Думаю, мне хотелось услышать совершенно иную просьбу.
— Можно тебя попросить, Клэр?
— Ну конечно.
— Быть может, поставим какую-нибудь музыку?
— Что?
— То есть, наверное, я еще не успела оправиться от шока.
— Какую музыку?
— Да какая есть. От нее чувствуешь… даже не знаю, она успокаивает. Люблю слушать оркестр. У тебя есть оперная музыка?
— Боюсь, нет. Тебе нравится опера?
— Все мои сбережения. Хожу в Мет, когда только могу. Воспаряю. Туфли сброшу и уже лечу.
Клэр поднялась и отошла к проигрывателю. Мне не было видно конверта пластинки, которую она достала. Протерла виниловый диск мягкой желтой тряпочкой и аккуратно опустила на него иголку. Она все делала так, словно это что-то необыкновенное, необходимое. Комнату наполнила музыка. Глубокие, бравурные звуки рояля: молоточки, с силой бьющие по струнам.
— Он русский, — сказала Клэр. — Может пальцы растянуть на тринадцать клавиш.