Фюрер: Эту листовку следовало бы мне раньше показать.
Кейтель: Это необходимо сейчас исправить. Это один из тех пунктов, которые, без сомнения, не являются для людей решающими, но он все же играл известную роль.
Фюрер: Не надо этого так трагически принимать. Из всего этого я вижу только одно, что является для меня решающим: необходимо избежать того, чтобы создалось ложное представление у нас самих. Надо различать между пропагандой, которую мы делаем «там» и тем, что мы в конце концов сами делаем.
Кейтель: Что мы делаем в тылу нашего фронта.
Фюрер: И прежде всего, что мы сами думаем. Необходимо избежать того, чтобы в нашей среде, хотя в зародыше, укоренилось мнение, будто для нас возможно искать на этом пути компромиссного решения, вроде, скажем, того, что сделано в Восточной Азии, со «свободным» и «национальным» Китаем. В нашей среде имеются люди, которые мечтают о чем то в этом роде, но я должен при этом указать, что этот самый национальный Китай не дал до сих пор ни одного пригодного солдата.
Мы получили уже трагический урок во время 1-ой Мировой войны — я уже недавно указал на это — с поляками, где дело также началось сперва с как будто совсем безопасных польских легионов. Затем дело это внезапно весьма осложнилось. Одно должно быть нам ясно. Я всегда замечал, что есть очень немного людей, которые сохраняют ясную голову в часы кризиса, и не подаются каким либо фантазиям. Пословица, что утопающий хватается за соломинку, к сожалению, слишком верна, и она относится не только к утопающим, но ко всем людям, находящимся в опасности. Большая часть людей, находящихся в опасности, не видит больше вещи в их подлинном виде.
Я мог бы привести здесь доклады, полученные мною в свое время от Берндта в момент отступления, когда внезапно была потеряна реальная почва и заменена воображаемой. Это когда американцы или англичане высадились в Северной Африке: теперь, мол, наступил час, когда мы должны двинуться туда. Чистое безумие, против которого я тогда воспротивился, которое, однако, внезапно затуманило людей и, можно сказать, отняло у них спокойный и ясный разум. И таких людей у нас много.
В Розенберговской лавочке таких людей сидит в изрядном количестве, но, к сожалению, они имеются и в армии. Это бывшие балтийские дворяне, или вообще балтийские немцы. Но имеются и бывшие украинские эмигранты, которые обжились в Германии и, к сожалению, частью даже стали германскими гражданами. Они, естественно, радостно приветствуют немецкую освободительную армию, но они видят не наши национально-обусловленные цели — в глубине их души они думают о своих собственных целях. Так это было в 1915/16 году. Когда в 1916 году разразился большой кризис — провал Вердена на Западе, битва на Сомме, прорыв Брусилова на Востоке, нападение Румынии и т. д. — в этот момент все потеряли разум, в этом нет никакого сомнения и, в том числе, к сожалению, солдаты. Единственный человек, который выступил против этого был Бетман Гольвег, который долго пытался плыть против течения, но который был раздавлен военными аргументами. Позже Людендорф сказал: Мне было тогда сказано из военных источников, что я получаю 500000 человек, что оказалось неверным, и я оказался ложно информированным. Каждый думающий человек должен был бы сейчас же сказать: вы получите не 500.000 человек для борьбы с Россией, но это поляки создают армию, чтобы выступить в удобном случае против Германии и Австрии, дабы освободить Польшу. Каждая нация думает о себе и только о себе. Все эти эмигранты и советчики хотят только обеспечить себе в будущем места.
Кейтель: Я хочу еще доложить, что когда Польша выступила против нас, некоторые немецкие офицеры, как, например, командир кавалерийского полка, который служил в германской армии и дрался в течение четырех лет, перешел к Польше, чтобы стать во главе союза: сказалось старое дворянское происхождение.
Фюрер: Сегодня опасность точно такая же. Приказ номер 13 находится вне дискуссии. Можно допустить и другие вещи, но под условием, что ни малейших практических выводов из них не будет сделано. И прежде всего, чтобы не распространилась психология, которую я, к сожалению, успел уже кое у кого заметить. Даже у Клюге[11] это несколько раз прозвучало. Мы, мол, получим огромное облегчение, если построим русскую армию. Тут я могу только сказать: мы никогда не создадим русской армии: это фантом первого разряда. Нежели заниматься этим, гораздо лучше заполучить в Германию русских в качестве рабочих. Это гораздо важнее. Мне не нужно русской армии, которую мне пришлось бы абсолютно всю пронизать немецкими корсетными шнурами. Если вместо этого я получу русских рабочих, то это окажет мне действительную услугу. Я тогда смогу освободить немцев и переучить русских. Важно только одно: чтобы у нас не возникло внезапно такое настроение: если нам в определенный момент станет плохо, то тогда нам стоит только устроить украинское государство, и мы получим миллион солдат. Ничего мы не получим, ни одного солдата. Необходимо строго следить за тем, чтобы у нас не возникли такие настроения. Это было бы величайшим безумием, ибо в этом случае мы прежде всего выпустили бы из рук наши военные цели.
Я уже это недавно рассказал Цейцлеру. Я присутствовал при разговоре между Розенбергом и Кохом и мог только удостовериться, что между ними существуют вполне естественно громадные разногласия. Розенберг имеет со времени своей эмиграции свою лавочку политических отбросов («унтервельт»). Разумеется, в годы 1919–1922 эти эмигранты были нам очень симпатичны, ибо нам сказано было: возможно, что в России произойдет переворот. Уже в 1921 году я имел с Розенбергом объяснение по этому поводу. Тогда появился украинский гетман, который пришел представиться. Я сказал: Розенберг, чего вы ожидаете от этого человека? — Он организует революцию (ответил Розенберг). Я сказал: тогда он должен быть в России. Люди, которые делают революцию, должны сидеть в том государстве. Это все равно, как если бы я сидел в Швейцарии и говорил бы: я организую из Швейцарии революцию в Германии. Это же ребячество. (Как Вы себе это представляете? Тогда он сказал: Ленин. Я ответил: Это сделал не Ленин, а мы разбили и растерли Россию и в эту разбитую Россию доставили Ленина, которому тогда было там место. Но дело же обстоит не так, что можно извне делать революцию. Был свергнут царь, была революция Керенского, Россия была разбита на поле битвы и только тогда пришла внутренняя катастрофа. Я постарался объяснить это Розенбергу. Но, к сожалению, он с с тех времен имеет эту лавочку. К этому надо еще прибавить кое-что. Розенберг один из самых острых мыслителей создавших мировоззрения. Но как раз именно занятия вопросами мировоззрения дали ему весьма мало возможностей соприкасаться, я должен это открыто сказать, с вопросами каждодневности. Вопросы мировоззренческие и каждодневные не легко поставить рядом и согласовать. И, вот, оба этих экспонента пришли ко мне, один представляющий вопросы мировоззрения и мировой политики, а другой — обыкновенных каждодневных проблем — Кох. Кох сказал Розенбергу в лицо: Партейгеноссе Розенберг, все то, что Вы мне говорите — очень просто, но Вы должны признать одно: политику, к которой Вы стремитесь, как и устройство высших школ, организация национальных комитетов и т. д. я смогу провести только в том случае, если я им предоставлю поле деятельности, ибо в противном случае вся Ваша работа там сведется только к наростанию революционной энергии, которая в один прекрасный день обернется против нас.
Кох говорит: дело обстоит так, что ко мне является Баке (министр продовольствия. Б. Д.), а позади Баке стоит Вермахт. Этот Вермахт не говорит: дорогой Баке, давайте выясним, можете ли Вы дать рационы или нет, а говорит: мы требуем этого. А дома приходит немецкий народ и говорит: вы должны доставить мне 5,7 миллионов тон хлеба и ни один человек не поинтересуется узнать, где я это беру и получаю ли я это полюбовно или нет. Никто не интересуется узнать, а что же я даю другим за все это. Мне нечего давать, нечего предлагать, я должен просто забирать. Затем мне говорят: нам нужны 10.000 лошадей, 100.000 тон мяса и все другое. И идет даже закупка.
Я имел такой же случай в генерал-губернаторстве, и эти господа там признали мою правоту. Все было ясно: эти господа жалуются, что там нет порядка. Но какой же возможен порядок в стране, где 120 человек сидят на квадратном километре? Французы не в состоянии прокормить 80 человек на квадр. километре, и страна их превращена в хлев, куда посылается всякая дрянь из Рейха, а все доброкачественное вывозится. Каждый заявляет: этого я не позволю, я сам закупаю. Четырехлетний план закупает, Люфтваффе закупает, интенданты разных армий закупают, Шпеер (министр снабжения. Б. Д.) закупает, и каждый конкурирует с другим и этим уничтожает нашу валюту, ибо каждый платит побольше. Почему польский крестьянин будет доставлять за 12 злотых, если он от другого получит 4–5 марок? Мы назначили там рабочим заработную плату, которая смехотворна. Они получают на фабриках злоты и на эти злоты рабочий должен что то покупать от крестьянина, который за тот же товар получает вдесятеро в марках и от наших же учреждений. Каждое из них заявляет и кричит: не торгуйтесь… Что же делать тогда?
Тогда говорит Франк: кроме того я имею 11.000 полицейских в стране в 147.000 кв. км. с населением свыше 16,5 миллионов человек. Вся эта полиция мне необходима, чтобы подержать порядок в Кракове, Варшаве и некоторых других местах. Как же все это выполнить? Это — неразрешимые задачи.
И, вот, говорит Кох: Скажите мне партайгеноссе Розенберг, что я должен делать? Могу ли я сказать Баке, что я сожалею, партайгеноссе Баке но я должен построить хорошее и чистое украинское государство, а потому я не могу вам дать 5,7 милл. тон хлеба, а только два миллиона или один миллион и на этом конец, ибо моя задача — построить государство. На это Розенбергу нечего было возразить. Кох сказал: мой дорогой Розенберг, Вы живете в Остминистериуме в прекрасном мире организации областей. Я же, прежде всего, живу в мире жестокой необходимости прежде всего удовлетворить тысячи требований, и это дает мне удовлетворение. Я здесь для этого поставлен, и мне ничего другого не остается. Как же иначе я могу это делать? Он говорит: Я теряю 500.000 евреев, которых я должен убрать, ибо это элемент беспокойства. Но в то же время евреи в моем районе все — ремесленники. Вы хотите, чтобы были организованы высшие и средние школы, дабы можно было с большим успехом бороться с Россией, а я не в состоянии обеспечить рабочим, которые здесь работают, возможность починить сапоги, ибо не имею сапожника, ибо евреев больше здесь нет. Что же важнее: научить украинцев чинить сапоги или посылать их в высшие школы для того, чтобы они потом построили украинское государство?
Громадная опасность в том, что, побуждаемые эмигрантами, мы можем следовать их линии и что понемногу люди, не имеющие политического опыта и не знающие действительности, внезапно оказываются у власти. Я испытал уже этот опыт. Между прочим Коху был брошен упрек, что в его районе имеются партизанские выступления. А какая же у меня полицейская сила? Дайте мне достаточно полиции и я ликвидирую партизанщину. Заберите из какого нибудь военного района войска и тогда вы увидите, будут ли там партизаны или нет. Я не имею партизанов в плодородной области, а на Севере, где всегда были банды. И армия вынуждена всегда вести борьбу с партизанами в полосе в 50 км. позади фронта, а я нахожусь сотни км. за фронтом и не имею людей. С кем же мне это делать?
Все это теоретизирование в облаках, не говоря уже о том, что мы здесь вопросами будущего планирования не занимаемся. Я не могу здесь строить планы будущего с устройством независимых или автономных государств. Ибо начинают всегда, я бы сказал, с присоединенным государством а ля Польша, а кончают независимым государством. Это совершенно ясно, и здесь конец роману.
Поэтому необходимо очень строго следить за тем, чтобы у нас не было ложных представлений. Ген. Цейцлер уже сказал, что было бы важно, чтобы я эти свои соображения когда нибудь выяснил бы наиболее важным офицерам, и прежде всего генералам и фельдмаршалам.
Кейтель: Ламмерс[12] уже работает над тем, чтобы изложить на бумаге Ваши соображения. Он со мной уже говорил об этом, и я просил его об этом весьма настойчиво, ибо это очень трудно внедрить нашим генералам. Я должен открыто сказать: я сам это знаю по Кюхлеру и Клюге. Они усматривают в организации так называемых национальных союзов и их вооружении облегчение в борьбе с теми беспорядками, которые развиваются позади нас.
Фюрер: И, вот, Цейцлер говорит, что сегодня имеются уже несомненно такие союзы, которые невозможно без дальнейших распустить, ибо их надо заменить.
Цейцлер: Мы имеем всего 78 батальонов, 1 полк и 122 роты. Это — все. Из этих 78 батальонов только 47 имеются у фельдмаршала и на Востоке Украины, впереди тоже очень мало и они рассеяны там. Есть еще категория в 60.000 человек, нечто вроде «стражи». Они объединены в очень маленькие отряды.
Фюрер: Эти нужны. Без этого не обойтись…
Цейцлер: Имеется еще около 200.000 «вольновспомогающих». Они находятся в войсках канонирами 4 и 5. Их нельзя убрать.
Кейтель: В отношении их у меня не возникает ни политического, ни пропагандистского, и вообще никакого вопроса. Опасность только в национальных частях, ибо они соединены в более крупные части.
Цейцлер: Есть только один полк. Остальное — это батальоны. Это тоже не опасно.
Фюрер: По моему мнению, решающим моментом является не факт существования этих национальных частей. Важно, чтобы мы себя не обманывали насчет того, что можно, вообще, от них ожидать и что мы, с другой стороны, можем им обещать. Необходимо остерегаться того, чтобы мы в один прекрасный день не прониклись мыслью, как это уже было с военными в 1916 году, когда они пришли и сказали: «теперь должны что-то предпринять политики», например, организовать украинское государство на подобие польского, которое мы тогда организовали. Позже Людендорф говорил: «Ах, если бы мне это раньше сказали!.. Мои специалисты и эксперты сказали мне, что я получу от 500 до 700.000 человек, и это было причиной акции». Людендорфа упрекали в том, что образование польского государства — его вина, и он не мог от этого отвертеться. Позже он нашелся и заявил: «Я сделал это в пору кризиса, ибо мне сказали, что этим путем я получу солдат».
Кейтель: Разрешите заметить, что мы рассматриваем инициатора этих пропагандных листков, этот национальный комитет за подписью Власова, как средство чистой пропаганды.
Цейцлер: Надо строго различить две разные вещи: то, что идет к врагу — там можно делать что угодно, а то, что делается у нас внутри — это нечто совсем другое. Здесь проходит черта.
Кейтель: Я еще раз поставил этот вопрос Розенбергу. Я спросил его: какую именно цель Вы ставите себе этим национальным комитетом? Нами они используются только пропагандистски, чтобы побудить их к перебежке. Ответ: организацию отрядов «хильфсвиллиге» — так он их называет — и участников русских, украинских, кавказских, татарских и других боевых частей — так он их называет под наименованием: русская или украинская «Освободительная Армия», как и пропагандистское использование этих мероприятий я вполне одобряю». Но речь ведь идет не о пропагандистском использовании, а об их объединении в крупные единицы. И это то, чего Фюрер не желает.
Цейцлер: Мы этого и не делам. Все, что нужно — это найти что нибудь, чем можно было бы вознаградить служащих нам людей, дабы их держать у нас, что нибудь положительное, в виде ли денег или обещания, что они потом что то получат. Объединение их я считаю абсолютно неправильным, о дивизиях и речи быть не может. Батальоны еще допустимы, эти можно всегда держать в руках. Но сверх этого ни в коем случае нельзя идти, за исключением казачьей дивизии: эта очень порядочна.
[11] Фельдмаршал фон Клюге командовал армией на Юге России. Кончил самоубийством, чтобы избежать ареста Гестапо, ибо был замешан в заговор против Гитлера.
[12] Ганс Ламмерс был до 1933 года мелким чиновником. После прихода Гитлера к власти был назначен в канцелярию Гитлера, как наци, и вскоре стал начальником кабинета Гитлера.