Мы не находим там ни одной доминирующей хотя бы ложной идеи, а, так сказать, шаткий луч света, расплывчато останавливающийся то на одной, то на другой полуфантастической комбинации; какие–то вспышки сознания, бедные и переливчатые, которые заставляют предположить полное отсутствие того, что мы называем сейчас логикой. Можно ли это миросозерцание назвать религиозным? Вряд ли. Но на шатких, переходящих одна в другую, подменивающих одна другую полуидеях, полуфантазиях, которыми уясняет себе первобытный человек свою среду, зиждется уже первобытная техника. С одной стороны, техника в соответственном смысле, т. е. известный рациональный способ добывания пищи и т. п., и, с другой стороны, техника иррациональная, т. е. колдовство.
По существу говоря, колдовство есть совершенно серьезное техническое отношение к вещам и явлениям, так сказать, их обработка, их хозяйственная организация, только основанная на совершенно неправильном Представлений о вещах. Например, по–видимому, в доанимистическую эпоху дикари, живущие в суровом климате (скажем, австралийцы), перед наступлением каждой весны волнуются, чувствуя глубокую неуверенность в том, придет ли действительно весна и не задержится ли тяжелое для них время года? Они стараются помогать весне развернуться вовремя и производят целый ряд усилий для этого, постепенно переходящих в установившиеся обряды.
Вникая во внутреннюю логику этих усилий, часто натыкаешься на непреодолимые трудности. До такой степени являются своеобразными те умозаключения, при помощи которых человек приходит к выводу, что тот или другой на вид безрассудный акт его может повлиять на ход природы.
Религия в собственном смысле слова, конечно, примитивная, появляется с несомненностью, когда упрочивается одна центральная гипотеза, которую с тех пор кладут в основу как истолкования явлений окружающего, прежде всего, конечно, той среды, которая хозяйственно интересует человека, так и воздействия на нее.
Такой первобытной идеей, навязывающейся, по–видимому, со стихийной силой примитивному уму на известной стадии развития, является вера в душу и духов. Нам незачем распространяться здесь об анимизме, так как он в настоящее время хорошо известен и хорошо популяризирован. Большая или меньшая связь дуализма между душой и телом с наметившимися в обществе различиями социальных функций вполне возможна. Против этого возражали, что появление аристократии в собственном смысле слова, т. е. особенного класса, главным образом, относится к более поздней эпохе, чем сравнительно довольно зрелая форма анимизма. Но сейчас можно считать научно доказанным, что деление возрастов и полов в полной мере заменяло собою классовое деление, даже в эпоху первобытного коммунизма. Эпоху первобытного коммунизма надо представить себе как эпоху довольно интенсивной борьбы старшего, уже не охотничьего и не работающего поколения, носителей опыта и организационного начала с исполнителями, т. е. мужами и женами зрелого и юного рабочего возраста. Тогда станет ясным, что действительная идея организующего и организуемого начала могла возникнуть и из чисто социально–экономических причин. Еще старые работы Тейлора, Леббока[175], Спенсера[176] и др. с точностью установили и то огромное содействие, которое этому социальному фактору могут принести живые и крайне интересующие человека наблюдения — явление естественной смерти, сна, болезни и т. д. С появлением анимистического истолкования явлений знать природу, быть ведуном, значило, прежде всего, знать духов и уметь с ними обращаться.
Мир духов, т. е. потусторонний, мир более или менее незримый, мир, скрытый за телом, становится центром внимания, и тем самым центр тяжести идеологии вещей вообще перемещается в потусторонний мир, т. е. приобретает чисто религиозный характер.
В религиозном мышлении, в религиозной потребности сказывается глубокая жажда человека разрешить как–нибудь себе зияющее противоречие между потребностью в счастливой жизни, в довольство и препятствиями, которые ставит этому действительность. Религия дает этому объяснение и через колдовство или обещанием воздаяния в ином лучшем мире пытается практически и теоретически разрешить это противоречие. В этом колоссальная сила религии.
Совершенно естественно, что религиозные учителя, сперва вообще мудрые старцы, а потом шаманы, жрецы и т. д., приобретают огромное значение, тем более, что ведь их догмы и ритуалы перемешаны с некоторыми действительными знаниями практического характера, в особенности, например, медицинскими. Вся первобытная идеология находится в руках этого ведуна–жреца, производящего в то же время (отсюда и слово жрец) кормление духов и богов и находящегося в постоянном взаимоотношении с ними. Класс жрецов, эта первобытная религиозная интеллигенция, есть обособленный класс. Однако он имеет тенденцию сплести свои интересы с господствующим военным классом. Взаимоотношения двух этих классов могут быть довольно различными в зависимости от обстоятельств, но в общем они поддерживают друг друга, и идеология жрецов, носящая явственно колющий глаза классовый характер (браманизм[177], например), проникается и явным стремлением идеологически поддержать и закрепить власть феодалов. В соответствии с этим и развивается дальнейшая история религии.
Оставляя пока в стороне, как отпочковывались от религии сперва философия, затем наука и мораль и т. д., отметим, что на долгое, долгое время религия все же остается доминирующей формой всякого нового миросозерцания.
Вера в потусторонний мпр организаторских сил, в духовное начало не может отмереть до тех пор, пока, во–первых, в самом обществе остается деление на организаторов и организуемых и, во–вторых, пока общество это не может обнять своих собственных судеб и постоянно натыкается в природе и в себе самом на непостижимые случайности, которые оно, общество, приписывает воздействию могучих и неясных воль (богов или бога), потому и новый класс, класс, возникающий из демократии, одевает свою идеологию в густые религиозные краски. Частью перенимая отдельные черты у господствующих классов и переиначивая их, частью воскрешая какую–нибудь забытую традицию, которая кажется более подходящей для их сознания, чем господствующее религиозное мировоззрение, частью, наконец, создавая новые религиозные представления. Образцы всего этого налицо в истории религии.
Такое воззрение на религию дает нам, можно сказать, волшебный ключ для ее истолкования. Только марксистский подход почти к каждому религиозному пласту или отдельному религиозному факту может бросить на него яркий свет и показать, какое место занимает он в жизни человечества. В сущности ничто, вплоть до мелочей какой–нибудь церемонии, в истории религии не является случайным. Все или продиктовано какой–нибудь потребностью данного времени или является рудиментом старины. И вооруженный достаточными археологическими, филологическими и историческими знаниями марксист может без всякого труда дать правильное, т. е. социально–экономическое, истолкование каждому такому факту.
Очень интересно, что блестящие историки религии или даже богословы последнего времени в тех случаях, когда они хотят трезво отнестись к своей задаче и действительно подвинуть науку вперед, должны прибегать к марксистскому методу. Два недавно умерших крупнейших представителя в этой области — идеалистической истории религии — Вебер[178] и Трельч[179]— оба не только применяли марксистский метод (не всегда правильно, конечно), но и определенно указывали на то, что применяют его, хотя, конечно, оба стараются от него отгородиться и доказать, что он не единственный, что у него есть свои границы и т. д. Надо, однако, отметить, что всюду, где они в своих замечательных сочинениях правильно применяют этот метод, они добиваются изумительно ярких результатов, там же, где они от него отходят, они продолжают оставаться в полутьме. Да как и может быть иначе! Марксисты, вроде, скажем, Кунова[180], останавливались, как перед загадкой, перед фактом тотемизма[181], и лишь последовательное марксистское обследование того же материала, который был s распоряжении Кунова, коммунистом Эйльдерманом[182] дало, наконец, объяснение факторам этого загадочного, столь распространенного явления. Так это будет и по отношению ко всем фактам религиозной жизни, возьмем ли мы их в седой древности или в животрепещущей современности.
Марксизм полагает, что религия есть ложная форма идеологии, но в то же время естественный уклон культуры. Этот уклон так же естествен, как происхождение рабства, расслоение общества на классы, международные войны и т. д. И так же точно, как все эти явления отмирают и отпадают вместе с победой пролетариата, которая в то же время является вступлением в эпоху полной организованности общества и полного самосознания им себя, так точно в соответственное время отомрет окончательно и религия, как она уже отмерла для тех индивидуумов и групп, которые в настоящее время стали на точку зрения коммунистической самоорганизации человечества и переорганизации им мира.
Но как всякий пережиток, так и религия полностью соответствовала потребности дезорганизованного сознания буржуазии, в особенности мелкой, в том числе и крестьянства. Она являлась в руках крупной буржуазии превосходным средством одурманивания народа, представляла собою определенную социальную силу. И с нею приходится вести борьбу, как с одним из родов оружия вчерашнего дня, которым она обороняется от дня завтрашнего.
Здесь марксизм является величайшим разрушителем религии. Конечно, марксизм пользуется для этого помощью науки вообще и естествознания в особенности. Во–первых, естествознание дает нам основу нового величественного миросозерцания, совершенно выбрасывающего из вселенной каких бы то ни было богов, духов и т. п. Целые горы фактов, которые прежде истолковывались всякого рода провидением, сейчас отпадают, или оказываются ложными, или получают новое естественное объяснение. Пропаганда натуралистических наук, заостренная против религиозных предрассудков, оказывается одним из самых главных оружий марксизма в борьбе с религией.
Однако этого оружия недостаточно. Во–первых, наука не дает ответа на все вопросы, которые ставят нам природа человека и космос. Наоборот, наука еще очень молода, и сколько–нибудь образованный сторонник религии может постоянно козырять против ведущего антирелигиозную пропаганду естественника границами этой пауки. Основные явления, сущность и структура первоматерии, происхождение и основные черты жизни, появление сознания, все это пока еще достаточно туманно. Существует множество гипотез относительно происхождения самой вселенной, и почти ни один факт в этом отношении не может считаться окончательно установленным.
Наука бесконечно богата. Она сделала ряд частных завоеваний, настолько блестящих, что они с ясностью доказывают, насколько ее материалистический метод плодотворнее всякого другого. Но наука не есть законченная страница, и вот в не освещенных еще ею углах стараются затаиться всякого рода идеализм, мистика и религия. К этому же надо прибавить, что целый ряд ученых, даже величайших (Ньютон[183], Дарвин[184]), были людьми религиозными. Это, во–первых, служит аргументом в устах защитников религии против нападающего на нее естествоиспытателя; во–вторых, это доказывает, что можно быть чрезвычайно образованным натуралистом и в то же время оставаться жертвой религиозных предрассудков.
Почему отдельные, даже великие ученые оставались людьми религиозными? Ну, конечно, потому, что они были буржуа, потому, что их социальное положение вынуждало их к такому же роду мышления, которое свойственно всему их социальному пласту. Ученый, естественник, как и всякий другой буржуа, во–первых, разделяет определенные традиции (абуржуазия Англии создала необыкновенно цепкие традиции), во–вторых, стоит перед фактом разрозненного общества с его случайностями, что фатально толкает его на умозаключения относительно каких–то неведомых сил, якобы вмешивающихся в судьбы человеческие. Наконец, будучи индивидуалистом, такой естественник боится смерти, дорожит фантастическим бессмертием, которое обещает ему церковь или та или другая мистическая школа. Все это и заставляет его вести двойную бухгалтерию, быть последовательным в своем естественнонаучном объяснении определенных рядов явлений, а затем вдруг заявлять, что этим не затрагивается идея божества. Конечно, тут действуют иногда и более корыстные причины. Так, величайший враг церкви и духовенства, Вольтер[185] откровенно признавал, что религия все же нужна ему для того, чтобы народ, просветившись, не восстал и не отнял у помещиков и капиталистов их имущества. Таким людям может быть внутренне претит быть совершенными атеистами и в то же время признавать необходимость религии для черни. Этим значительно объяснялось и то, что сам Вольтер тщательно обходил идею божества и старался остаться полуметафизическим деистом.
Марксизм обладает другим оружием, только ему, как таковому, присущим, а именно законченным социальным анализом религии. Здесь уже религия поражается в самое сердце. Конечно, многие буржуазные науки, в особенности буржуазный материализм, т. е. лучшие отряды ученых, действующие на революционной заре буржуазии или сохранившие эти традиции, собрали основные факты и дали основные гипотезы относительно происхождения и развития религии и ее роли в истории человечества. Но, как сказано выше, только марксизм дает возможность до дна продумать эти явления и без остатка объяснить религию с точки зрения человеческой экономики, во всей полноте разъяснить ее антинародный характер, ее ядовитую роль в настоящее время и неизбежность ее скорого конца.
С другой стороны, марксизм является порождением пролетариата. Но, конечно, сознательный пролетарий является тем человеческим типом, который уже в настоящее время не нуждается в религии: он тесно связан с наукой и ее прикладной частью — техникой. Он верит, что лишь его программа может дать человечеству счастье, он верит, что социальная борьба под красным знаменем приведет к переходу человечества из царства необходимости в царство свободы. Социализм есть такая общественная организация, при которой общество упорядочивает свою собственную жизнь. Идея провидения, как и идея случая, совершенно изгнана будет тогда из сознания не только теоретически, но и практически повседневным опытом. И так же точно, как человечество освободится тогда от таких постоянных и скорбных своих пунктов, как частная собственность, как государство, так же освободится оно и от своей многокрасочной и многообразной спутницы— религии.
ДАЛЬШЕ ИДТИ НЕКУДА
Когда–то давно, среди снегов Вологды, я с грустью констатировал, как блестящий молодой марксистский писатель, первая статья которого о Фрпдрих Альберте Ланге[186] появилась в тогда для нас казавшемся недосягаемым журнале «Neue Zeit» с большим одобрением тогда непререкаемого нами учителя Каутского[187], быстро отходил от марксистских и революционных позиций в сторону туманной и даже черной мистики. Бердяев[188], бывший тогда в ссылке вместе со мной, получил отпуск в Житомир и, кажется, именно там встретился с Булгаковым[189]. Вернувшись назад, он со сверкающими от удовольствия глазами говорил мне: «Вот смелый человек, он уже договорился до веры в Христа».
Когда я рассказал это жившему тогда в том же городе Александру Александровичу Богданову[190], то Богданов изрек такое предсказание: «Вообще Бердяев безнадежен и необходимо превратится через небольшое количество лет в черносотенного писателя». Мне в то время казалось это невозможным, но вся эволюция Бердяева была именно такова. Правда, он не обогнал своего образчика — Булгакова. Если Бердяев, начавший с марксизма, договорился до философски истолкованного православия, но тем не менее православия глубоко церковного и даже изуверского, то Булгаков сам пошел в священники и, как ходят слухи, даже подписывал какие–то погромные антисемитские прокламации.
Но Бердяев всегда казался мне человеком, живущим главным образом жизнью нервов, человеком, физически глубоко больным и очень склонным эпатировать свою аудиторию.
Совсем другое дело Франк[191], бывший тоже столпом и утверждением прогрессивного русского идеализма, чуть–чуть не социалистического, претендовавшего конкурировать с марксистским материализмом. Франк казался мыслителем тонким, благородным стилистом, человеком вдумчивой мысли. Правда, с самого начала пришлось разойтись с ним резким образом, но казалось, что какая–то дисциплина, которая присуща была Франку в несравненно большей мере, чем беллетристу от философии Бердяеву, должна его спасти от слишком большого крушения. Ничуть не бывало. Когда история, взяв в руки метлу, поступила с каждым идеалистом, как с мусором, они, конечно, страшно на нее обиделись. .
Сначала каждый идеалист старался изобразить дело так: грубияны и бунтари–большевики восстали против самых законов истории, они представляют собою уродство, историческую аномалию и история — Кронос[192] — не замедлит сожрать этих своих незаконнорожденных детей.
Но время шло. Большевистский строй упрочился. Он стал бесспорным и незыблемым. Внутренне все эти Франки и Бердяевы прекрасно сознают, что «ужас» утвердился всерьез и надолго. Тогда, конечно, пришлось обвинить историю, Правда, с богословской точки зрения (наши Франки и Бердяевы теперь уже не философы, а богословы) историю как будто винить нельзя. Ведь историей заведует как–никак провидение, «несть власть, аще не от бога»[193] и т. д. Однако богословам не трудно изощриться таким образом, что если не совсем гладко и кругло, то все–таки для поверхностного взгляда приемлемо спасти бога и его репутацию рачительного хозяина на земле. И в наше время судить историю, если не всю целиком, то во всяком случае целый большой ее изгиб, идеалисты берутся при том условии, что ставят вопрос до крайности широко, широко до необъятности. Так поставлен вопрос и в данном случае.
Бердяев в своей статье «Конец Ренессанса»* принимает за доказанное, не подлежащее никакому сомнению, что большевизм вообще — ужас, позор и крушение.
Давно ему уже кажется бесспорным и то, что этот позор явился логическим результатом революционной мысли. Бердяев не противопоставляет добрую революцию, как это делают, скажем, какие–нибудь Черновы[195], злой большевистской революции. Он говорит; «Из революционного корня в конце концов произошло страшное яблоко раздора — ядовитый плод большевизма». А по плодам судя о древе, он, конечно, начисто отметает всю революционную мысль. Но этого мало, ведь революционная мысль является логическим продолжением каких–то предшествующих ей движений мысли. Доискиваясь корня революционной мысли, а стало быть и большевизма в глубине времен, ища там злого семени, которое все это породило, или, еще вернее, того коренного грехопадения, которое оборвало нормальный рост исторического древа, Бердяев находит его в Возрождении. Новейшая культурная эпоха характеризуется для Бердяева, как Ренессанс и его последствия, притом последствия, приводящие его в конце концов к такому признанию: «Мы вступаем в царство неведомого и неизжитого. Вступаем безрадостно и без светлых надежд. Вера в человека и его самобытные силы пошатнулась. Она двигала новой историей, но новейшая история расшатала эту веру». Итак, для .Бердяева получается замкнутый круг. Ренессанс явился поворотом к человеческой самонадеянности. Человеческая самонадеянность была главным фактором новой цивилизации. В конце концов эта цивилизация породила большевизм. А такое чудовище, как большевизм, напугало человечество. Оно готово теперь усомниться в самых надеждах на себя и, стало быть, искать спасения вне человека. «Образ человека замутнен! — патетически восклицает Бердяев. — Духовно чуткие люди готовы вернуться к средним векам».
Итак, Бердяев, прежде всего, в качестве объективного наблюдателя, правда не приводя ровно никаких доказательств, заявляет, что человечество готово сейчас вернуться к средним векам. Желание подсказывает здесь мнимофактическое умозаключение. Нигде решительно не видно ни малейшего стремления человечества к средневековью, вряд ли даже сколько–нибудь заметные фашистские группы согласны были бы сформулировать таким образом свой поворот. Дело идет о небольших оголтелых кружках и кружочках «кафе–литературного типа» и в первую очередь о гиперкультурном мусоре, выметенном из России метлой истории.
[175] Леббок Джон (1834—1913) — английский археолог и этнограф, один из классиков буржуазной эволюционистской («антропологической») школы.
[176] Спенсер Герберт (1820—1903) — английский философ и социолог.
[177] Браманизм (брахманизм) — возникшая в I тысячелетии до н. э. религия древних индийцев; стал основой формирования индуизма.
[178] Вебер Макс (1864—1920) — немецкий социолог, философ и историк.
[179] Трелъч Эрнст (1865—1923) — немецкий протестантский теолог, философ, социолог и историк религии.
[180] Кунов Генрих (1862—1936) — немецкий социалдемократ, автор ряда работ по истории (главным образом первобытного общества), социологии, сочетавших некоторые положения марксизма с буржуазными теориями.
[181] Тотемизм (на яз. оджибве «ототемап» — его род) — комплекс верований и обрядов родового общества, связанных с представлением о родстве между группами людей (обычно родами) и тотемами — определенными видами животных или растений (реже явлениями природы и неодушевленными предметами). Тотемизм был распространен у всех народов мира, его пережитки сохранились в современных религиях.
[182] Эйльдерман Генрих — немецкий исследователь истории религии, автор ряда работ, две из которых были переведены на русский язык. В данном случае имеется в виду его работа «Первобытный коммунизм и первобытная религия», изданная на русском языке в 1923 и 1930 гг.
[183] Ньютон Исаак (1643—1727) — английский физик, астроном, математик, основоположник классической и небесной механики, представитель механистического материализма. Сознание недостаточности механистического объяснения природы вынуждало его апеллировать к идеям творения, отдавать дань религиозноидеалистическим представлениям.
[184] Дарвин Чарлз Роберт (1809—1882) — английский естествоиспытатель, основоположник эволюционного учения о происхождении видов путем естественного отбора. Отношение Дарвина к религии было противоречивым и во многом определялось внешними обстоятельствами (см., например, письмо Ч. Дарвина Э. Эвелингу от 13 октября 1880 г. — Вопросы истории КПСС, 1977, № 4, с. 111—113).
[185] Вольтер (наст. имя Франсуа Мари Аруэ, 1694— 1778) — французский писатель и просветитель, философ–деист, острый критик религиозной нетерпимости и мракобесия.
[186] Имеется в виду статья Н. А. Бердяева «Ф. А.
[187] Каутский Карл (1854—1938) — один из лидеров и теоретиков германской социал–демократии и II Интернационала. Сначала придерживался в целом марксистских взглядов, затем встал на путь ревизии марксизма и окончательно порвал с ним с началом первой мировой войны. Ренегатство Каутского было решительно разоблачено В. И. Лениным.
[188] Бердяев Николай Александрович (1874—1948) — русский религиозный философ, представитель персонализма. На рубеже 1900–х гг. находился под влиянием идеи марксизма и неокантианства, примыкал к «легальному марксизму», затем перешел к богоискательству и религиозной философии. После высылки из СССР в 1922 г. за антисоветскую деятельность издавал в Париже религиозно–философский журнал «Путь» (1924—1940), в котором иыступал как идейный противник марксизма и идеолог антикоммунизма.
[189] Булгаков Сергей Николаевич (1871—1944)—русский религиозный философ ц богослов, экономист. В 90–х гг. XIX в. «легальный марксист», в дальнейшем обратился к религиозной философии и в 1918 г. принял сан священника. В 1922 г. за контрреволюционную деятельность выслан за границу, где продолжал борьбу против марксизма и Советской власти.
[190] Богданов (Малиновский) Александр Александрович (1873—1928) — экономист, философ, ученый–естествоиспытатель. С 1896 г. член социал–демократической партии, примыкал к большевикам. В 1909 г. за фракционную деятельность исключен из большевистских рядов. После революции был идеологом Пролеткульта, а затем целиком посвятил себя естественнонаучным исследованиям.
[191] франк Семен Людвигович (1877—1950) — русский религиозный философ и психолог, эволюционировал от «легального марксизма» к религиозному идеализму. За антисоветскую деятельность в 1922 г. был выслан за границу, где продолжал выступления против социализма. Называя Франка «столпом и утверждением прогрессивного русского идеализма», А. В. Луначарский обыгрывает название работы известного религиозного философа II. А. Флоренского «Столп и утверждение истины» (М., 1914).
[192] Кроме — в греческой мифологии один из древнейших богов. Проглатывал своих детей, так как ему было предсказано, что его свергнет один из них. Этой участи сумел избежать его сын Зевс, который и низверг своего отца.
[193] См. послание Павла к римлянам (13,1): «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от бога, существующие же власти от бога установлены».
[195] Чернов Виктор Михайлович (1876—1952) — один из лидеров партии эсеров, после Великой Октябрьской социалистической революции вел антисоветскую деятельность. Продолжал ее за границей после эмиграции в 1920 г.