Что касается власти, то, как уже сказано, она поддерживала церковь и часто давала ей богатые дары. Однако же она в то же самое время жадно поглядывала на церковное имущество, когда оно разрасталось, п конечно, светские власти заинтересованы были не тем, чтобы помогать бедным (разве для отвода глаз выкинут когда–нибудь пустячки), а тем, чтобы воспользоваться громадными церковными имуществами для своих политических целей и собственного велелепия. Сначала приведем несколько примеров из западной истории.
В средние века имущество церковное разрослось до чрезвычайности. Уже король Карл Мартелл[158] в VI веке издал особый закон в 523 году, по которому он брал у духовенства насильно значительную часть его имущества.
Сама церковь, в лице лучших своих представителей, была скандализирована страшным накоплением земель и движимого имущества в руках церкви, что развращало ее, придавая жизни ее руководящей верхушки скандально–пышный и часто развратный характер. Православная церковь очень чтит Яна Гуса[159], знаменитого чешского еретика, который в конце средних веков требовал от правительства, чтобы имущество у церкви было отобрано и действительно посвящено делам благотворительности и просвещения. Действительно, около половины всех земель в Англии и Германии принадлежали церкви, и государи весьма склоняли ухо к проповедям Виклифа[160], Гуса, позднее Лютера, потому что реформация обещала им большую поживу за счет Церкви. *
В XVI в. так называемая секуляризация, т. е. отобрание имущества от церквей, произведена была во многих местах Германии, Швейцарии, Дании, Швеции, Англии, Шотландии, даже в Польше. Наступившая после этого реакция, по крайней мере в католических странах, задержала этот процесс, но с XVIII в. он продолжался. Уничтожение ордена иезуитов[161] повело за собою переход всего его имущества в казну. Французская революция самым решительным образом отобрала у церкви ее богатства. В конце концов земля была отобрана даже у римского папы. Каждый раз при этом церковь негодовала, протестовала, проклинала, иногда вслух, а иногда трусливо, но светская власть делала свое дело. При этом западные «цари», повторяю», тогда не брали «имущество бедных» у церковных вельмож и богачей для действительных бедняков. Просто сильные мира светского обирали сильных мира духовного.
Перейдем к России. В России церковное имущество также чрезвычайно разрослось. Уже на самой заре официального христианства в России Киево–Печерская лавра, а за нею и другие монастыри сделались крупными землевладельцами, промышленниками. Монастыри представляли собою первых носителей торгового, а отчасти и промышленного капитала, первые банка. Когда в России устанавливалось крепостное право, монастыри стали владеть огромным количеством крепостных душ.
Громадные земли и имущество церкви и у нас, конечно, развратили высшее духовенство, и у нас появились зазнавшиеся иерархи, и у нас бедняки недоумевали, как же это так: христова церковь погрязла в пороке и пышности? И у нас имелись люди из числа самого духовенства, которые против этого протестовали. Так, известный Нил Сорский[162] при Иоанне III[163] «начат глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернецы по пустыням и кормились своим рукоделием». Иоанну III эта мысль очень понравилась. Он сообразил, что когда чернецы займутся «рукоделием», то их «села» перейдут не к кому иному, как к нему. Он собрал собор, который и запросил их мнения на этот счет. Собор, однако, ответил: «Святители и монастыри отдавать церковное имущество не смеют и не благоволят». Однако же Иоанн отобрал значительное количество у святителей, не спросив об их благоволении, о чем преосвященный Макарий[164] повествует: «Иоанн брал по праву завоевателя и в виде наказания провинившемуся духовенству».
И цари продолжали эту политику и давали за упокой своей души или душ своих ближних и брали, когда желали, не заботясь о том, протестовала ли церковь или нет. Царь Алексей[165] в 1648 г., испуганный огромным ростом церковного имущества, воспретил дальнейшее его увеличение, а часть отписал в казну. Федор Алексеевич[166] произвел опись церковного имущества для контроля. Но самую откровенную политику по отношению к церковному имуществу вел Петр Великий[167]. Ему на бесконечные войны и затеи нужно было очень много денег. Он брал, где находил, ничем не стесняясь. И так как церковь была богата, то он ее до такой степени обобрал, что после него она действительно пришла в некоторое оскудение. Петр Великий в одном из указов своих о монашестве говорит: «А что говорят — молятся, так и все молятся. Что же, прибыль обществу от сего? Большая часть бегут в монастыри, чтобы хлеб даром есть». Вообще же Петр Великий, с его постоянным изобретением очень выразительных, хотя в неуклюжих слов, выдумал новое, хорошее выражение для обозначения церковного имущества, а именно, он называл его «имуществом тунегиблемым». Бесконечен список тех поборов, которые устанавливал Петр по отношению к церкви, которую, как известно, он хотел превратить в своего рода «приказ» при правительстве. Митрополит Филарет[168] пишет по этому поводу: «Провидение божие спасло русскую церковь от уготованной ей перспективы превратиться в духовную коллегию, которую у протестанта Лейбница[169] перенял Петр».
Наконец духовенство, ненавидевшее Петра и называвшее его под сурдинку антихристом, решилось на некоторый, хотя и негласный протест. Оно подало записку Петру Великому, в которой говорилось: «патриаршие, архиепископские и монастырские вотчины, сборами и правлением которые ведомы были в монастырском приказе, в одной духовной Коллегии (Синод) ведать ли? того ради, что оные от гражданских управителей пришли в скудность и пустоту, а Духовная Коллегия присягою обязалась как в верности, так и во искании интереса царского величества против прочих коллегий не меньше».
Как видите, очень робкий протест, на который Петр Великий только формально обратил внимание, продолжая все крепче командовать над церковью. Да и как было поступать иначе? Ведь путешественник Коллинз[170] еще при Екатерине нашел, что монастырям принадлежали почти две трети крепостных и половина всех земель. Петр Великий и его наследники знали, что церковный сундук объемист, поэтому и брали. Ответственным они делали само духовенство. Не говоря уже о том, что Петр удерживал жалованье архиереям за недоимку, он шел и дальше: «Буде на власти монастырской будут начетные деньги — править на них, пока не заплатят». «Правите—это слово грозное; от него происходит и слово правеж (пытки).
[…]Наследники Петра вели ту же политику. Императрица Елизавета[171] на конференции сената и синода заметила, что монастырям не разрешается отнюдь пользоваться своими доходами иначе, как по предписаниям властей, и отсюда сделала заключение, что следовало бы просто отобрать все имущество у монастырей, ибо это для них «суетное затруднение». Не знаю, протестовали ли святители синодальные и заявляли ли о том, что они этого «не смеют и к этому не благоволят».
К чему только подходила архирусская Елизавета, то сделал архинемецкий Петр III[172]. Он просто распорядился включить церковные вотчины в состав государственных. Екатерина, отменив этот слишком радикальный и слишком голштинский приказ, тем не менее передала эти имущества с миллионами крепостных крестьян в некую «коллегию экономии», откуда и выдавались деньги на содержание духовенства. Известен процесс Арсения Мацеевича[173] против императрицы Екатерины по этому поводу, за что он синодом же был лишен архиерейства и сослан в Корельскип–Николаевский монастырь.
Советская власть была… права, взяв часть церковного имущества у церкви в годину голода…
ПАТРИАРХ ТИХОН[174] О ЦЕРКВАХ
Как передают лица, посетившие патриарха Тихона, он, в ответ на сделанное замечание: «Ведь и цари брали», задумчиво ответил: «Брали, но и давали»,
Мы уже говорили, что светская власть имела весь расчет давать церкви на ее царственное велелепие и на то социальное одурачение народа, которое тем легче происходило, что, с одной стороны, его ошарашивали великолепием цареподобных церемоний церковных и блеском, как бы отражавшим двор наивеликолепнейшего царя царей, а с другой стороны, прокрадывались в его сердце с близким каждому еще не окончательно проснувшемуся бедняку евангельскими истинами о кротости, милосердии, о грядущем царстве справедливости для тружеников и угнетенных.
Но что значит цари давали? Откуда они давали? От трудов рук своих, что ли? Они давали постольку, поскольку брали. Давали церкви то, что брали у народа. Церковь сосала из народа свое имущество в виде высоких плат за требы, сосала в виде пожертвований за «упокой души», сосала как огромная капиталистическая организация, эксплуатируя крепостных, торгуя и т. д. Она накапливала таким образом большие имущества, и цари, беря с обобранного и без того народа, прибавляли к этому свои собственные дары и когда нужно им было, то брали.
И на что они брали? Брали на войны, брали для опоры своекорыстной, личной или династической политики… Таким образом давал–то, собственно, всегда народ. Никто другой, кроме трудового народа, ничего дать не может. Есть только два начала, из которых одно дает щедро, но бессознательно, а другое, к сожалению, пока полусознательно. Первое — это природа, мать–сыра земля и солнышко, которые все в конечном счете порождают и дают материю для всякой живой жизни, а второе — это труд, труд мозолистых рук, труд у плугов и станков, и никто другой на свете ничего дать не может, кроме природы и труда. Поскольку царь дает, поскольку богач дает, он дает то, что насилием или Хитростью взял у трудового народа. И только сейчас это положение изменяется. Только сейчас царем в России является народ. Никогда мир не видел правительства, которое по существу было бы так демократично. Всякие демократии со всеобщими избирательными правами в конце концов ставят у власти всегда и неизменно только богатых. Только революции и величайшая из них, наша, дают людям из рабочих и крестьян выделиться из массы и по доверию от нее не столько юридически, сколько фактически взять власть в свои руки.
И вот этот–то царь–народ, воплощенный в Советском правительстве, хочет теперь взять то, что он, и никто другой раньше, давал, и взять он хочет не на войну и не на политику, а на борьбу с голодом, который с неслыханной силой в царстве невыразимых ужасов и страданий косит наших пролетариев.
И неужели в то время, как церковь терпела секуляризации от других правительств, она, будто бы верная заветам христовым, будто бы хранительница «имущества бедных», теперь единственно подлинно народной власти, в единственном случае, когда жертвы от нее требуют исключительно на дело любви и спасения людей, — сможет отказать?
Что движет ту часть духовенства, которая склонна отказать, которая громко, хотя и с экивоками, отказывает и под сурдинку науськивает на нас буржуазную молодежь, полных предрассудками женщин и просто озлобленных черносотенцев? Ими могут двигать только следующие соображения: страх перед тем, чтобы не растрепали их экономического фундамента, ибо они спят и видят те времена, когда опять полностью вернется капитализм и когда им хотелось бы располагать возможно большими средствами. Далее ненависть к Советской власти, соображение, что пусть самое страшное бедствие, пусть даже голод явится врагом Советской власти, но церковь, как заклятый враг той же власти, должна явиться для него союзником.
Наконец, третье соображение, единственное, которое можно принять всерьез, это недоверие к Советской власти и страх, что она употребит средства на какие–нибудь свои цели. Это единственное соображение, с которым можно считаться, совершенно отпадает, поскольку Советская власть предлагает верующим самый широкий контроль за потреблением отбираемых у церкви ценностей.
Что руководит той частью духовенства, которая все громче заявляет, что она не противоречит в этом мероприятии Советской власти? Есть тут разное. Есть тут, несомненно, и сердобольные люди, в которых непосредственно сильно чувство симпатии к голодающим (особенно среди тех духовных лиц, которые живут среди голодных масс). Есть тут, несомненно, и отдельные люди, которые стоят на евангельской почве и понимают, каким вопиющим противоречием является политика патриарха. Есть люди, которые прекрасно оценивают, что если проявить такое косматое сердце в годину народного бедствия, то этим нанесешь самим себе удар, подкопавши церковь, подорвешь симпатии к ней масс. Все это вместе соединяется в определенный поток среди духовенства, в общем благоприятный к той мере, которую проводит .теперь Советская власть. Мы посмотрим, каким водоворотом закружатся оба потока. Но свое дело мы, конечно, сделаем. Мы не менее сильны и решительны, чем Петр Великий. Мы не менее его знаем, что имущество церковное есть «тунегиблемое», и мы считаем, что без всякого оскорбления религии, в данном случае даже в духе ее, в ее первоначальной чистоте мы можем требовать от церкви, чтобы это «тунегиблемое» имущество спасло от гибели погибающих братьев.
БЕСЕДЫ ПО МАРКСИСТСКОМУ МИРОСОЗЕРЦАНИЮ
МАРКСИЗМ И РЕЛИГИЯ
Надо различать отношение марксизма как социологической доктрины к социальному явлению религии, с одной стороны, и отношение марксизма как боевого миросозерцания и тактики пролетарского класса к религии, как к другому миросозерцанию и своеобразной тактике господствующих классов.
В первом смысле марксизм вносит максимум объективности в свой анализ религиозных явлений, как поступает он приблизительно и со всеми другими социальными феноменами. Марксизм нелицеприятен и правдив. Религия для марксизма, как социологии, являет собою определенную надстройку, менявшуюся в связи с изменениями общественного строя, внутренне единого, так как он всегда выражал в корне вещей одни и те же социальные факты и потребности, но чрезвычайно изменчивого от народа к народу, от эпохи к эпохе.
Религия не только есть одна из форм идеологии, т. е. систематизированного, организованного отражения в сознании людей их взаимоотношений между собою и природой, но это есть, так сказать, мать всех идеологий. Ведь совершенно естественно, что первая идеология человечества, т. е. первая попытка осознать себя и окружающее, должна быть преисполнена самыми фантастическими домыслами. Во–первых, первобытный человек вообще неясно отличает факт от кажущегося, от сновидений, от галлюцинаций, от игры воображения, от быстрого, совершенно нелогичного вывода и неправильного воспоминания, от желанного и т. д. и т. п. Вылущивать из собственного своего субъективного мира объективный элемент, подлинные факты со всей чистотой может только вооруженный критикой, привыкнувший к научному мышлению ум. Но, конечно, существует целый ряд градаций от такого острого критического констатирования действительности до глубины абсолютного легковерия и хаотического миропредставления, в котором реальное и субъективное смешивается в одну муть. Таким образом, самые элементы, из которых первобытный, начавший мыслить человек исходил, представляются насыщенными бессознательными для самого человека примыслами.
Кроме этого, какие организующие идеи может положить первобытный человек в основу кристаллизации мира своего опыта в некоторое примитивное миросозерцание?
Сюда, конечно, войдут прежде всего наиболее привычные для него факты, т. е. он будет стараться в некоторой степени разобраться в окружающем, толкуя его по аналогии с наичаще встречающимися фактами его собственного быта. В этом сказывается естественный наклон к очеловечиванию всего происходящего вокруг. Мы видим такую черту во всем первобытном мифотворчестве.
Необычайно трудно восстановить картину того миросозерцания, которое можно назвать доанимистическим.
[158] Карл Мартелл (ок. 688—741) — высший сановник, с 715 г. фактический правитель Франкского коро. девства. Конфисковав часть церковных земель и раздав их феодалам, укрепил военные силы государства.
[159] Гус Ян (1371—1415) — национальный герой чешского народа, идеолог чешской Реформации, вдохновитель народного движения против немецкого засилья и католической церкви. Осужден церковным собором в Констанце и сожжен на костре.
[160] Виклиф (Уиклиф) Джон (между 1320 и 1330— 1384) — английский религиозный реформатор, идеолог бюргерской ереси, предшественник Реформации. Требовал секуляризации (превращения в собственность светских властей) церковных земель, отрицал необходимость папства, ряда обрядов и таинств.
[161] Орден иезуитов (лат. «Societas Jesu» — «Общество Иисуса») —католический монашеский орден, основанный в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой для борьбы за укрепление могущества католической церкви, подорванного Реформацией. Ставший знаменем реакции, орден иезуитов под давлением общественного мнения был распущен в 1773 г. папой Климентом XIV, однако в 1814 г. восстановлен Пием VII.
[162] Нил Сорский (в миру Николай Майков, ок 1433*—1508) — основатель и глава нестяжательства в России, развивал идеи нравственного самоусовершенствования и аскетизма, выступал против церковного землевладения, за реформу монастырей на началах скитской жизни и личного труда монахов.
[163] Иоанн (Иван) III Васильевич (1440—1505)— великий князь московский (с 1462). В годы его правления сложилось территориальное ядро единого Российского государства, началось формирование центрплыюго государственного аппарата, оформился титул неликий князь «всея Руси».
[164] Макарий (1482—1563) — русский митрополит (с 1542), писатель; активно боролся против правительственной политики секуляризации церковных земель.
[165] Алексей Михайлович (1029—1676) — русский цг.рь (с 1645), в годы правления которого усилилась центральная власть, оформилось крепостное право, произошел раскол церкви.
[166] Федор Алексеевич (1661—1682) — русский царь (с 1676), при котором фактически правили различные группы бояр.
[167] Петр I Великий (1672—1725) — русский царь (с 1682, самостоятельно правил с 1689), первый российский император (с 1721).
[168] Филарет (Дроздов Василий Михайлович, 1782— 1867) — русский церковный деятель, Московский митрополит (с 1826), участник составления Манифеста 1861 г. об отмене крепостного права.
[169] Лейбниц Готфрид Вильгельм (1646—1716) — немецкий философ–идеалист, математик, физик, языковед. По просьбе Петра I разработал проекты развития образования и государственного управления в России.
[170] Коллинз Самюэл (1619—1670)—английский врач, в 60–х гг. XVII в. находился на службе у русского цг.ря Александра Михайловича. Его записки о жизни п России были опубликованы в Лондоне после его смерти в 1671 г. А. В. Луначарский ошибается, связыиая пребывание Коллинза в России с именем Екатерины, т. к. он находился там задолго до правления Екатерины Г (1684—1727)—российской императрицы с 1725 г. или Екатерины II (1729—1796) — российской императрицы с 1762 г.
[171] Елизавета Петровна (1709—1761)—российская императрица с 1741 г.
[172] Петр III (1728—1762) — российский император (с 1761), немецкий принц Карл Петр Ульрих, сын герцога голштейи–готторпского Карла Фридриха и Анны Петровны, внук Петра I.
[173] Арсений Мацеевич (в миру Александр, 1697— 1772) — русский церковный деятель, митрополит сибирский (1741), митрополит ростовский и ярославский (с 1742), член синода. Выступал против церковных реформ; после подачи в синод двух писем против секуляризации был лишен епархии, а в 1767 г. — монашеского звания и заточен в Ревельгкую крепость.
[174] Тихон (Белавин Василий Иванович, 1865— 1925) —патриарх Московский и всея Руси, избранный на Всероссийском поместном соборе в ноябре 1917 г. Призывал к свержению Советской власти, выступал против декрета об отделении церкви от государства, в 1921 г. препятствовал изъятию церковных ценностей на нужды голодающих. За антисоветскую деятельность был арестован в 1922 г., затем осознал свою вину и призывал верующих к лояльности к Советской власти.